Шрифт:
Печальные вышли из харчевни Короваев и Горюнов: не того они ждали здесь. Им хвалили промысла.
– Надо попробовать, - сказал Горюнов.
– Нечего тут и пробовать, - проговорил сердито Короваев.
– Што ж делать-то?
– А я думаю идти в другое место. Пойду в М. завод. Если там не повезет на столярном ремесле, я буду пушки лить.
– Полно-ко, Влас Васильич!
– Это будет вернее… Говорят, там дают семьдесят пять копеек поденщины.
– Враки!
– Ну, а если не повезет там, и дальше пойду… Мне мастер Подкорытов сказывал, что, кроме Петербурга, нигде нет таких мест, где бы можно хорошо заработать деньги одинокому человеку. Только идти туда далеко.
– И все-таки твой мастер нажился на гранильной фабрике, не в Петербурге…
– Што ж ему было делать, когда он был сослан туда?
– Как знаешь, а я здесь останусь… Попробую.
Домой они пришли часу в девятом вечера. Григорий, Панфил и Пелагея играли с хозяйкой в карты у зажженной лучины.
– Ну уж и село… Дрянь, говорят, - сказал Горюнов.
– Кто это сказал? Небось мастерки! О, они никому добра не пожелают, - сказала хозяйка, сдавая карты.
– Да это и видно. Самые строения, что есть, нисколько от наших домов не отменились. Да вот мы давеча шли, почти на каждом углу нищий.
– Стоит на это обращать внимание; известно, нищий - лентяй!
– А если он на костылях?
– Мало ли их вон пьяных: зимой, как обрубки какие, на улицах валяются. Поневоле не только ноги, а и руки отморозишь.
– А я, Палагея Прохоровна, завтра в путь, - сказал Короваев, обращаясь к Пелагее Прохоровне.
– Куда?
– крикнули Григорий и Панфил.
Лицо Пелагеи Прохоровны побледнело, и она не могла ничего выговорить.
– Пойду в М. завод.
– А как же ты все тараторил: в Моргунове хорошо, лучше Моргунова другого места нет… - сказал Григорий Прохорыч.
– Мало ли что говорили мне люди.
– Попросту скажи: с вами, мол, не хочу вместе робить, - сказала Пелагея Прохоровна изменившимся от внутреннего волнения голосом.
– Ну, это еще не доказано, - сказал Короваев и стал укладываться на лавке.
Хозяйка спросила, будут или нет они ужинать. Ужинать никто не хотел. Всем было не то скучно, не то неловко. Горюнов курил трубку за трубкой; Короваев лежал на лавке и что-то соображал, часто перебирая пальцы; Григорий и Панфил лежали на полатях на животе и, глядя на Пелагею Прохоровну, старались рассмешить ее. Пелагея же Прохоровна складывала желтый платок, который у ней в дороге был надет на голову. По этому складыванию заметно было, что у ней мысли не в порядке.
"Это он нарошно уговорил дядю идти сюда, штобы потом самому легче уйти в другое место. Он знает, што дядя уж не пойдет в другое место. Он и прежде такой был: все бы ему лучше, все особливо от других робил… И деньги большие имел… И теперь у него должны быть деньги, потому он хотел раньше на волю откупиться, только, говорит, деньги сестра украла. Врет! Нет, он боится, штобы мы у него не попросили денег. Должно быть, дядя просил у него денег".
И она вызвала дядю на крыльцо.
– Дядя! Ты не просил ли у Короваева денег?
– спросила она Горюнова.
– С какой стати я у него буду просить денег, - сказал тот сердито.
– Я думаю, он боится, штобы мы не попросили у него денег, потому и идет в другое место.
– То-то ты, баба, не в свое дело вмешиваешься. Иди лучше спать, а завтра пойдем в варницы, может быть, какую-нибудь работу достанем.
– И Горюнов ушел в избу.
Пелагея Прохоровна успокоилась немного. Она знала, что дядя хотя и прикидывается дураком, но всегда говорит правду. И ей стало досадно, что она до сих пор так много думала а Короваеве, который, как надо полагать, о ней вовсе не думал, потому что если бы он думал о ней, то не сказал бы ей, что идет отсюда в другое место, не проживши здесь даже и суток. И сказал-то как, точно он куда-нибудь в лавку или на улицу уходит. А она считала его за своего человека; он ей нравился, человек молодой, высокий, степенный, непьющий, работящий…
И как ни старалась Пелагея Прохоровна успокоить себя, а заснуть не могла долго: Короваев разобидел ее.
"В самом деле, што я о нем думаю? Он мне чужой, и я ему чужая. И што я сержусь-то на него? Мало ли кто нравится, да я-то ему не нравлюсь".
Пелагея Прохоровна ворочалась с богу на бок, так что полати скрипели. Дядя и братья ее храпели.
– Оказия!.. Это оттого не спится все, что даве спала… - проговорила шепотом Пелагея Прохоровна.
– Не спишь?
– произнес негромко Короваев.
Пелагея Прохоровна притаилась, то есть старалась не шевельнуться, не вздохнуть тяжело, чтобы Короваев думал, что она спит.
"Погоди!.. Коли ты гордец, и я буду такая", - подумала Пелагея Прохоровна.
– Не спишь, говорю?
– произнес так же негромко Короваев.
"Ладно!" - подумала Пелагея Прохоровна, улыбаясь. Но через полчаса она уже сожалела о том, что не отозвалась на голос Короваева, а потом, пораздумавши, пришла опять к тому заключению, что хорошо сделала.