–  Ну-ко, подберем разноску!
– говорит мне сторож; я рад, чуть не прыгаю, а ему говорю:

–  Много ли дашь?

–  Сургучик дам.

–  Мало!

–  Свинчатку… (Я брал свинчатки, прибиваемые к чемоданам; мой дядя и я употребляли их на грузила для рыболовства; а как их у меня и без даренья сторожами было много, потому что я их воровал, то я продавал их рыболовам.)

–  Не хочу.

–  Ну-ну, полно… мне некогда, подметать надо в конторе.

И начинаем мы подборку так:

–  Кто первый?
– спрашиваю я.

–  Первый Елисеев, не знаешь разе?..

Я ищу Елисеева и подаю сторожу.

–  Антонов теперь.

Я нахожу Антонова и подаю ему книгу Шатилова.

–  Шатилов после; он в середине. Иванов теперь будет.
– Я ищу Иванова, откладываю его в сторону; опять ищу и говорю сторожу, что Иванова нет.

–  Ну, после найдем; давай Петрова!
– И так продолжается до половины подборки. Я слегка сброшу газеты две на пол.

–  Все ты, бестия, балуешь!
– Сторож подбирает с полу газеты, а я тем временем и схвачу две газеты, и спрячу их под сюртук, придерживая их левой рукой незаметно.

–  Ну, теперь кто?
– спрашиваю я.

Если мне не удается стянуть при подборке, я подкарауливаю, куда сторож положил сумку с газетами и книгами; потом уже после успею утащить. По этому обстоятельству сторожа почти каждый раз приходили назад с руганью:

–  Черт его знает! пришел к Петрову: искали-искали ему газеты; ровно подбирали, а Петрову нету.

–  Ну, потерял, выходит,- смеются почтальоны.

–  Черт его знает!

Я говорю, что или были газеты, или нет. Получатель на сторожа не жаловался, и сторож только сетовал за гривну меди, которой он лишался. Если получатель не получал книги или много номеров газет, он жаловался конторе, та отписывалась куда следует, оттуда получались ответы: "Отправлены по принадлежности"; тем дело и кончалось.

Письма и казенные пакеты разбрасывались по столам небрежно. Мне нравились красивые конверты, и я крал письма и пакеты. Утащивши, я забирался в такое место, где никто не мог меня видеть, распечатывал и читал их. Как бумаги, так и письма не интересовали меня, и я бросал их через забор или куда-нибудь в такое место, откуда их никто бы не достал. От этого чтения я узнал только форму канцелярского изложения и разные тайны людей. Приходя в класс, я давал учителям читать газеты и книги, говоря, что это дядины. Учителя рады были почитать новостей и всегда спрашивали меня:

–  Пришла почта?

–  Пришла.

–  Есть газеты?
– и проч.

Ученики были рады, что учителя занимаются чтением целые часы, и все в это время свободно шалили. Большею частию учителя уносили газеты и книги домой и мне их редко возвращали, а если и возвращали, то я дарил их своему приятелю, сидевшему со мной рядом, тому самому, с которым я представлял актеров.

Итак, житье мне было хорошее: в классе я только числился, в почте меня любил почтмейстер за то, что я уже знаю хорошо почтовую часть, и поговаривал дяде, что он меня сделает сортировщиком.

Я знал весь почтовый механизм и помогал то дяде, то какому-нибудь почтальону. В свободное время я писал крестьянские письма, и так приучил крестьян к себе, что они шли больше ко мне, чем к почтальонам. Приходит крестьянин в контору и говорит:

–  Мне бы грамотку послать.

Я подхожу к нему первый и спрашиваю:

–  А написана?

–  Надобно написать.

–  Ну, иди, я напишу.

Крестьянин с недоверием посмотрит на меня.

–  А сумеешь ли, экой-то?

–  Не тебе первому пишу. Много ли дашь?

–  А ты что возьмешь?

–  Двадцать копеек.

–  Дорогонько.

Подходит почтальон и перебивает:

–  Я напишу тебе.

–  А ты за сколько?

–  Четвертак.

Я соглашаюсь за пятнадцать и начинаю писать крестьянину письмо. Писать крестьянам письма очень трудно. Они не знают формы изложения, посылают больше поклоны, и нужно уменье написать то, что они хотят высказать, да не умеют высказаться. Я писал им всегда ихним слогом, потому что иным слогом я тогда не умел писать. Излажусь я совсем писать и спрашиваю: кому писать?

–  Да сыну родному; третий год не писывали. Нынче грамотку прислал, родной.

Я спрашиваю имя.

–  Илья Якимов.

–  А твоя фамилия как?

–  Якимов.

–  А зовут?

–  Петром.

Я и пишу так: любезный сын, Илья Петрович! А почтальоны обыкновенно писали - Илья Якимыч, и на конвертах ужасно путали, отчего письма постоянно возвращались назад или пропадали на почте. После родительского благословения следовали поклоны от двадцати человек, которых непременно нужно назвать по имени и отчеству. Письмо, кажется, уже кончено, а окажется, еще надо что-то написать. Прочитаешь крестьянину письмо.