Шрифт:
Однажды я пришел к ним и застал Лену одну. Она, кажется, была рада, что я пришел.
– Где мамаша?
– Ушла куда-то, скоро будет.
– Ничего, если она меня застанет?
– Полноте, Петр Иваныч! она вас очень любит.
– Это вы что починиваете?
– Манишку Сергею Ильичу… А что?
– Так… Елена Павловна, мне бы с вами много надо поговорить, да негде.
– И мне бы хотелось.
– Так давайте, мы люди давно знакомые… Скажите, пожалуйста, что это за мужчины к вам ходят?
– Женихи!
– И она рассмеялась, но потом как будто ей досадно стало.
– Это женихи плохие: я говорил с ними.
– Я знаю. Да что делать, если мамаша принимает их?
– Зачем она принимает?
– Не знаю.
– Ведь она не хочет вас выдать за них?
– Нет. Сватался какой-то при мне, да я сказала, что не хочу замуж. Я лучше в монастырь пойду. Надоело мне жить-то даже, Петр Иваныч, - моя мать мне даже опротивела… - проговорила она с досадой.
Мне жалко было бедную девушку; сердце билось сильно. Я злился.
– Теперь старайтесь как-нибудь все сносить, - сказал я с желчью.
– Да тошно жить-то. Кроме того, что она заваливает меня работой и ругает с утра до вечера за какое-то неуменье, она корит меня еще тем, что ко мне ходят мужчины.
– Пусть ее корит. А вы сделайте вот что: если придет какой-нибудь мужчина, которым она попрекает вас, вы скажите матери - зачем, мол, вы принимаете его? прогоните его!
– А если он станет говорить ей что-нибудь худое про меня?
– Не посмеет. А если станет, плюньте ему в поганую рожу.
– Это нехорошо!
– А они хорошо делают?
Пришла мать навеселе. Напились чаю. Я приступил к делу.
– В прошлый раз я был у женихов вашей дочери, - сказал я ей, - и узнал, что это за люди.
– Что же они?
– Они рассуждают об Елене Павловне очень скверно.
– И я рассказал, ей все, что слышал от них.
Мать озлилась, обругала их, выхватила манишку из рук Лены и, швырнув ее на пол, начала бранить Лену.
– Елена Павловна не виновата.
– Больше я ничего не мог ей сказать, потому что она обругала бы и меня, а пожалуй, и прогнала бы. С этих пор я не видал в ихней квартире мужчин-женихов. Об Лене я так рассуждал: что она девушка честная, но не развитая. Ей нужно много читать, многое растолковывать. И стал я ходить к ним реже, читал книги, но говорить с ней мне так откровенно, как в прошлый и в первый раз в жизни, больше не приходилось, потому что мать ее постоянно сидела с ней, несли нужно было что-нибудь купить в лавке, посылала ее. Было раз предложение пройтись с ними по бульвару, но я отказался, потому что не имел намерения жениться, а в Орехе люди были такого понятия, что если молодой человек ходит с девицей, то он или жених, или любовник; или просто словил где-нибудь ее в темном углу.
А любовь проклятая все более и более усиливалась. Идти к ним хотелось каждый день, но только что пойдешь, дойдешь до их улицы, подумаешь: что мне там надо? Озлишься, что она не одна, и вернешься назад. Но как ни удерживаешь себя, а через месяц опять идешь туда, и опять зеваешь и проклинаешь себя за то, что идти бы вовсе не следовало.
В скором времени я поссорился с дедом и нанял себе отдельную квартиру. В доме, в котором я поселился, были две комнатки с печью и кухня, тоже с печью и полатями. В первой комнате помещался я, а в другой жил какой-то бывший дворовый человек, занимавшийся прислуживанием в трактирах и помогавший половым сбывать воровские вещи. Он жил с любовницей, которую называл своей женой и которая даже не имела паспорта. Так как в Орехе не существовало порядка, чтобы жильцы предъявляли свои виды в полицию, то хозяева часто не спрашивали видов от жильцов, одетых прилично. Скажет жилец, что он отставной губернский секретарь, хозяин и считает его за хорошего жильца, лишь бы он платил деньги хорошо. Уже после оказывается, что жилец - беглый солдат. Крюков, квартирант рядом со мной, приходил домой поздно, пьяный, бил свою жену чем попало, ругал хозяина и корил свою мать-старуху тем, что она ест его хлеб. Как ни работала его любовница, как ни добывала деньги мать нищенством и мытьем полов, он все деньги проигрывал на бильярде, пропивал и не являлся домой по неделе. Были тут и другие жильцы: жили мещане, семинаристы, дьячки и чиновники. Все эти господа очень не нравились мне, и, через неделю или месяц, я, чтобы избавиться от них, ловко выживал их из дому и впоследствии завладел обеими комнатами.
Хозяева меня любили; я привык к ним. Оба, муж и жена, - молодые, бедные, потому что оба ленились. Я удивлялся, как это хозяин может сидеть сложа руки, тем более что он умеет писать. Сколько я ему ни советовал заняться чем-нибудь, он остался при том убеждении, что служить, кому бы то ни было, он не хочет, а к работе непривычен. Получит он от меня денег, пропьет их, а потом бьет жену, которую трезвый он очень любил. К лени их побуждало, может быть, и то, что их родные привозили им мясо, муку, масло и проч.
В это время я очень скучал. Мне хотелось иметь друга, но такого друга, какого нужно было мне, а не мог найти. Я рассчитывал, что не ошибусь, если женюсь на Лене, но, во-первых, я все-таки не мог узнать ее хорошенько, а во-вторых, мне не хотелось жить с ее матерью. Но как ни думаешь, а пойдешь к ним. Подойдешь к их квартире, и вдруг Чувствуешь, что сделается как будто стыдно, хочется уйти назад, а правая рука уже дверь отпирает… Теперь поздно! Вон она сидит, шьет. Оглянулась на меня, улыбнулась…
– Здравствуйте, Елена Павловна!
– Мое почтение. Здоровеньки ли?
– Покорно благодарю. Мамаша дома?
– Спит.
– Что поделываете?
– Шью.
– Что новенького?
Все это было переспрошено уже много раз и прежде. После этого настает скука.
– Вы прочитали таку-то книжку?
– Не успела… А вам надо?
– Нет еще… Вы бы как-нибудь прочитали.
– Некогда.
Опять молчим. Я курю и смотрю на нее. Хороша ее головка; и волосы, и лоб, и лицо хороши.