Комната была оклеена обоями пастельных тонов с каким-то пошловатым рисунком. Играла медитативная музыка — для релаксации, надо думать, но мне она царапала душу, словно являлась частью пытки. И много лет после я не могла ездить в лифте, если в кабине играла фоновая мелодия — я просто начинала орать благим матом.

На рассвете меня перевели в другую комнату с теми же обоями пастельных тонов, усадили на стул, на голову надели шлем, а руки и ноги пристегнули ремнями. В вену на руке ввели катетер, чтобы не дать мне умереть от обезвоживания. В ту секунду я обмочилась, но медсестра быстро все вытерла.

Палач нажал кнопку «Пуск» на шлеме мозговой коррекции.

Сначала было больно, но я терпела.

Начались галлюцинации. Мне грезилось, будто я освободилась и гуляю по зеленому полю под жарким солнцем, а вокруг — красивые обнаженные люди. Я сильно загорела, кожа начала зудеть, но стоило почесаться, как она стала отходить целыми шматами. Открылись мясо и сухожилия. Скальп слез, нос отвалился, сердце выпало из грудной клетки.

Пошел дождь. Соленые капли жгли освежеванное тело. Потом пришла мать — улыбаясь, оно подобрала с земли мое сердце и съела его. Какое предательство! Я возненавидела саму себя. И тут в меня ударила молния.

Наконец все закончилось: я вновь обрела кожу и была одета. Уловка, дошло до меня. Способ не дать потерять восприимчивость к боли. Я все еще пребывала в кошмаре, но чувства говорили, будто я в кофейне «Старбакс», передо мной стаканчик латте и печенье с карамелью.

Я выпила кофе, съела печенье. «Зачем?!» — орало чутье, но сладости подняли мне настроение.

Напротив меня сел татуированный мужик и один за другим отрезал мне пальцы. Я все это время повторяла: «Папочка, не надо». Затем он достал шипованную дубинку и бил, пока каждый квадратный дюйм моего тела не превратился в кровоточащий синяк.

Я пыталась «отключить» боль, твердя себе: «Это не по-настоящему».

Но боль не прекращалась, наоборот, становилась все сильней. А потом исчезла. Кто-то ласково заговорил со мной, расстегнул ремни на руках и ногах.

Доктор сказал, что мне сейчас надо на восстановительные процедуры, и меня вывели из комнаты для экзекуций. Я предупредила, что на лифте не поеду, и мы спустились по лестнице, вышли из здания.

— Я свободна? — прошептала я.

— Свободна, — ответил отец. — Только обещай вести себя хорошо.

— Обещаю, папочка.

— Ах ты лживая сучка! — сказал папочка и полоснул меня по лицу бритвой. Содрал с него кожу, высморкался на то, что осталось, и спокойно зашагал прочь.

Я очутилась в центре площади Пиккадилли, окруженная гиенами. Прохожие нас не замечали, а животные принялись рвать меня на куски. Я задрожала, сжавшись в комочек.

В меня снова ударила молния, а гиены все жрали мою плоть.

Я сидела на лекции в университете, взирая на мир сквозь стекла очков. Это была старая я, Лена, которой еще только предстояло стать Забар.

Глубоко вздохнув, я задрожала от облегчения. Передышка… Как будто бы. Одногруппники смотрели на меня с ненавистью.

— Мы тебя презираем, — шептали они. — Слабачка, дура, хуже тебя никого в мире нет.

— Палки и камни… [22] — отвечала я. Оказалось, напрасно, потому что…

Меня принялись побивать дубинкам и, обмотанными колючей проволокой и усыпанными битым стеклом. Я приготовилась умереть, чтобы встретить новый кошмар.

Комната. В ней восьмилетняя белокурая девчушка играла с плюшевыми динозавриком и паучком. Я села рядом и стала играть вместе с ней.

— Как зовут паука? — спросила я.

— Паучишка.

— Буду играть за него.

— А я буду играть за мистера Стеги, — сказала девчушка. — Эти игрушки мне подарила бабуля. Но она умерла. Ее убило какое-то бессердечное чудовище.

Я подняла взгляд и увидела комиссара Кавендиш. Та смотрела на внучку с печалью и любовью. Глаза у девочки загорелись.

— Ба-а, — кинулась она на шею старухе. — Ба, я тебя люблю!

Морщинистое лицо Кавендиш разгладилось, осветившись добрейшей и нежнейшей улыбкой.

Накатили жалость и ненависть к самой себе.

— Простите, — прошептала я, и тут Кавендиш взорвалась, обрызгав внучку кровью с ног до головы. Девочка закричала.

Наконец истек второй день экзекуции. Двое суток длились будто все десять лет. Даже когда меня освободили, мне чудилось, что это только новый кошмар, и скоро все повторится.

Такая «принудительная поведенческая терапия» — самое ужасное, что человек может испытать в жизни. Но такой я ее и задумала: гремучая смесь из боли, ненависти к себе, чувства вины, угрызений совести и агонии.