Ирену ты увидишь, встав у самого края плоскогорья в час, когда зажгутся огоньки, если прозрачный воздух позволит рассмотреть мерцающую внизу розу города, увидеть, где он густо рассыпает лепестками окна, где — в закоулках — разрежает эти россыпи, где скучивает темные пятна парков, где возносит башни с сигнальными огнями; а если вечер выдался туманный, то размытое свечение в низине выглядит как губка, разбухшая от молока.

Бродящие по плоскогорью путешественники, пастухи, перегоняющие скот, отшельники, собирающие цикорий, птицеловы, проверяющие сети,— все смотрят вниз и рассуждают об Ирене. Ветер иногда доносит до них бой турецких барабанов, звуки труб и трескотню хлопушек на фоне праздничной иллюминации, а иногда — разрывы картечи или взрыв порохового склада в небе, желтом от пожаров, разожженных гражданскою войной. Наверху гадают, что же происходит в городе, раздумывают, хорошо иль плохо было б оказаться этим вечером в Ирене. Нельзя сказать, что кто-то собирается вниз, да если и хотели бы — дороги, что ведут в долину, никуда не годны, но Ирена как магнит притягивает взгляды тех, кто наверху.

Кублай-хан ждет, чтоб Марко рассказал, как выглядит Ирена изнутри. Но это невозможно: что представляет собой город, с плоскогорья именуемый Иреной, Марко так и не узнал, но, впрочем, это и не важно, тот, кто там окажется, увидит не ее, Ирена — название города, который виден издали; если же смотреть вблизи, он будет называться по-иному.

Для тех, кто миновал его не заезжая, и для тех, кто им пленен и выбраться не может, город разный; он один, когда ты приезжаешь туда впервые, и другой, когда ты покидаешь его, чтобы больше не вернуться, и каждый из двух городов заслуживает своего названия; возможно, я уже описывал Ирену под другими именами; возможно, я о ней одной и говорил.

Что отличает Арджию от прочих городов, так это то, что вместо воздуха в ней грунт. Все улицы — подземные, все комнаты забиты глиной до самых потолков, на лестницах лежат другие, перевернутые лестницы, над крышами нависли вместо облаков скалистые породы. Могут ли жители бродить по городу, расширяя ходы, прорытые червями, и проделанные корнями щели, неизвестно: наверное, тела, измученные влажностью, лежат пластом, тем более что вокруг кромешный мрак.

Сверху Арджии не видно. Остается только верить тем, кто уверяет: «Она там»,— места вокруг пустынные. Ночью, приложив ухо к земле, порой услышишь: где-то хлопнули дверьми.

Приехав в Феклу, мало что увидишь за дощатыми заборами, строительными лесами, защитными полотнищами, металлической арматурой, деревянными мостками на канатах или подмостями, приставными лестницами, кОзлами. На вопрос: «А почему так долго строят Феклу?» — жители, не прекращая поднимать бадейки, опускать отвесы и махать вверх-вниз малярными кистями, отвечают: «Чтобы она не стала разрушаться». И на вопрос, боятся ли они, что, только будут убраны леса, город начнет разваливаться и рассыплется на части, торопливо добавляют шепотом: «Не только город».

Ежели, не удовлетворившись, кто-нибудь заглянет в щель в заборе, то увидит краны, поднимающие другие краны, балки, подпирающие балки, подмости на подмостях.

— В чем смысл этого строительства? — осведомится он.— Какова цель возведения города, если не сам город? Где тот план, которому вы следуете, где проект?

— Покажем, когда день закончится, сейчас нельзя прерваться,— говорят они в ответ.

Работа замирает на закате. Стройка погружается во тьму. На небе загораются звезды.

— Вот он, наш проект.

Если бы я, сходя на землю Труды, не увидел крупно выведенное название города, подумал бы, что снова прибыл в тот аэропорт, откуда улетал. В предместье, по которому меня везли, стояли такие же зеленоватые и желтоватые домишки. Следуя таким же указателям, мы огибали такие же газоны на таких же площадях. В витринах главных улиц под привычными мне вывесками были выставлены те же самые товары в тех же упаковках. Я в первый раз приехал в Труду, но мне была уже знакома гостиница, где мне пришлось остановиться, как знакомы были сказанные и услышанные мною реплики в разговоре с продавцами и скупщиками лома; мне уже случалось завершать такие же дни, глядя сквозь такие же бокалы на такие же покачивающиеся пупки.

«Зачем я ехал в эту Труду?» — подумал я. И уже собрался уезжать.

— Ты можешь улететь, когда захочешь,— сказали мне,— но прилетишь в другую Труду, в точности такую же, как эта,— весь мир покрыт одною Трудой без начала и конца, различны лишь названия в аэропортах.

Отправившись в Олинду с увеличительным стеклом и не жалея сил на поиски, можно обнаружить точку не крупней булавочной головки, на которой сквозь стекло увидишь крыши, слуховые окна, антенны, парки, водоемы, ларьки на площадях, дорожную разметку, ипподром. Через год она уже величиною с пол-лимона, потом — с белый гриб, потом с тарелку. Глядишь — и это уже настоящий город в натуральную величину, заключенный в прежнем, новый город, завоевывающий себе в нем место, оттесняя его вовне.