— Вода — замечательное оружие, — заявила я. — Когда мы вернемся, тебе обязательно нужно научиться использовать ее.

Ее лицо просияло, в глазах пылала страсть.

— Мне ужасно хочется этого. Больше всего на свете.

— Мне очень жаль… Ну, из-за того, что случилось с твоей мамой.

— Тебе повезло, твоя еще жива, — прошептала Мия. — Ты даже не представляешь, как тебе повезло.

Я отвернулась и снова уставилась на переднее сиденье. И сама испугалась, услышав, что говорю:

— Хотелось бы увидеть ее.

— Она здесь, — с оттенком удивления сказала Мия. — Она прибыла с посланной сюда группой. Ты не заметила ее?

Я покачала головой. Мы помолчали. Потом Мия встала и ушла. Спустя минуту кто-то опустился на соседнее сиденье. Мне не требовалось смотреть, чтобы понять, кто это. Я просто знала.

— Роза! — позвала мать.

Это был первый раз, когда я услышала неуверенность в ее голосе. И возможно, страх.

— Мия сказала, ты хочешь видеть меня. — Я не отвечала и не смотрела на нее. — Что… Что тебе нужно?

Я не знала, что мне нужно. Не знала. Жжение в глазах стало нестерпимым, и, не успев осознать этого, я расплакалась. Мучительные рыдания сотрясали все тело. Долго сдерживаемые слезы хлынули наружу. Страх и печаль, которые я загоняла в глубину, вырвались на волю с такой силой, что я едва могла дышать.

Мать обняла меня, и, спрятав лицо на ее груди, я разрыдалась еще сильнее.

— Я понимаю, — мягко говорила она, крепко обнимая меня. — Я понимаю.

В день церемонии молний заметно потеплело. Фактически стало так тепло, что большая часть снега у кампуса растаяла и вокруг каменных зданий Академии побежали узенькие серебристые ручьи. До конца зимы еще далеко, и я понимала, в ближайшие дни все снова замерзнет. Сейчас, однако, ощущение было такое, будто весь мир плачет. Для меня инцидент в Спокане обернулся незначительными синяками и порезами. Хуже обстояло дело с ожогами, возникшими при расплавлении гибких наручников. Однако труднее всего справиться со смертью, причиной которой я стала, и смертью, которую видела. Больше всего мне хотелось съежиться где-нибудь в укромном месте и не разговаривать ни с кем, кроме, может быть, Лиссы. Однако на четвертый день после возвращения в Академию меня нашла мать и сказала, что настало время нанесения знаков.

Я даже не сразу поняла, о чем она толкует. Но потом до меня дошло: обезглавив двух стригоев, я заработала две татуировки в виде молнии. Мои первые. Я была ошеломлена. Всю жизнь, думая о себе в будущем исключительно как о страже, я предвкушала получение этих знаков. Воспринимала их как символы почета. Но теперь? Теперь они, главным образом, станут напоминанием о том, что я хотела забыть.

Церемония происходила в здании стражей, в большом зале, используемом для собраний и банкетов. Ничего общего с огромным обеденным залом на лыжной базе — все сугубо функционально, практично; в общем, отвечало духу стражей. Голубовато-серый ковер, без ворса, тканый. Белые стены с черно-белыми фотографиями Академии Святого Владимира в разные периоды ее существования. Никаких других украшений или фанфар, и тем не менее торжественность, даже мощь момента ощущалась. Присутствовали все стражи кампуса — кроме новичков. Они ходили по залу, собираясь группками, но почти не разговаривая. Когда церемония началась, они безо всяких указаний выстроились рядами, не спуская с меня взглядов.

Я сидела на стуле в углу зала, наклонившись вперед и, соответственно, свесив на лицо волосы. За моей спиной страж по имени Лионель поднес татуировочную иглу к шее. Я знала его все время, что была в Академии, но никогда не предполагала, что именно он наносит знаки молнии.

Прежде чем начать, он негромко переговорил с моей матерью и Альбертой.

— У нее нет знака обещания, — сказал он. — Она ведь еще не закончила школу.

— Такое бывает, — ответила Альберта. — Она убила двоих. Делай молнии, а знак обещания она получит позже.

Я, в общем-то, регулярно загоняю себя в ситуации, когда испытываю боль, и никак не ожидала, что нанесение татуировок — такое мучительное дело. Но прикусила губы и не издала ни звука, пока Лионель делал свое дело. Процесс, казалось, длился целую вечность. Покончив с ним, Лионель протянул мне два зеркала, и не без труда я ухитрилась увидеть свою шею сзади. Там, на покрасневшей и чувствительной коже, появились теперь два крошечных черных знака, бок о бок. Слово «молния» мы произносим по-русски, но знаем, что оно означает: именно это и символизировала зазубренная форма знаков. Два знака: один за Исайю, второй за Елену.

После того как я рассмотрела их, Лионель наложил мне на шею повязку и проинструктировал, как ухаживать за ними, пока они не заживут. Большую часть советов я пропустила мимо ушей, но решила, что смогу переспросить позже. Я все еще была в некотором роде в шоке от происшедшего. Потом все собравшиеся в зале стражи подходили ко мне по одному и выражали свое расположение — объятием, поцелуем в щеку или добрыми словами.

— Приветствуем тебя в наших рядах, — произнесла Альберта и крепко обняла меня.