Акира опешил. Он понял главное: в ближайшее время ему не удастся съездить за Кэйко. И он не мог послать за нею, потому что не сомневался: за ним наблюдают, он все еще не пользуется полным доверием. Итак, выбор сделан: он остался самураем и сохранил свою честь, но вновь потерял любовь.

С началом зимы Кэйко покинула деревушку; ее погнал в путь голод, отсутствие всяких надежд на возвращение Акиры и страх – крестьяне отнюдь не скрывали, что, дабы избавить себя от обузы и получить награду, выдадут ее при первой же возможности.

Кэйко решила пробираться в Киото – по наивности она полагала, что сумеет отыскать там кого-либо из родных. Едва она удалилась от опостылевшей деревушки, как ее настигла непогода: небеса почернели, над скалами громоздились тучи, столбы пыли взвивались от земли и слепили глаза, а потом начался жуткий ливень.

Наверху грохотало, черноту то и дело прорезали ветвистые молнии, а Кэйко брела по расползавшейся под ногами жиже, в облепившей тело одежде, с трудом отрывая от грязи подошвы деревянных сандалий и крепко прижимая к себе громко ревущего сына. Она ненавидела тех, кто обрек ее на это: Нагасаву, а в особенности – Акиру.

Наконец дождь стал слабее, потом иссяк, гром гремел уже где-то далеко над горами. Кэйко продолжала идти. По телу все еще катились струйки воды, капли блестели в опавшей прическе, прилипших ко лбу и шее густых черных прядях. Женщина пыталась ускорить шаг – нужно быстрее дойти до жилья, переодеть и согреть Кэйтаро, иначе он может заболеть. Кэйко ничего не боялась – сейчас в ней было столько слепой первобытной злобы, что она, наверное, смогла бы задушить голыми руками любого, кто посмел бы приблизиться к ней с недобрыми намерениями.

К несчастью, дочь купца совершенно не умела ориентироваться на местности и к вечеру забрела в один из тех дальних глухих уездов, что еще оставались под властью господина Нагасавы и где он находился сейчас вместе с отрядом из трехсот самураев. Разумеется, крестьяне не хотели принимать Кэйко, и ей пришлось униженно умолять их предоставить ей кров, а на следующий день случилось то, что должно было: ее обнаружили, схватили и силой приволокли к тому, от кого она как раз и стремилась скрыться.

Нагасава едва узнал свою наложницу: оборванная, грязная… Теперь, после всего произошедшего, он прежде всего видел в ней нечто отталкивающе расчетливое, бездушное. Он едва ли не вырвал у нее сына; Кэйко подумала: он хочет его убить! – и страшно закричала, но выражение глаз Нагасавы привело ее в чувство: в них вспыхнула надежда, гордость и… любовь. Застывшие неулыбчивые губы дрогнули, когда он взял ребенка. Однако стоило Нагасаве вновь посмотреть на Кэйко, как в глубине взгляда появилась холодная жестокость – то был взгляд высшего существа, от которого ничего не укроется, которого бесполезно молить о пощаде. Нагасава долго всматривался в ее любовно выточенное природой, нежное, как цветок, лицо, – всматривался в последний раз. Ради этой подлой женщины он расстался с броней уверенности в себе, которая была в его крови, крови правителя и самурая. Нагасава решил убить Кэйко. Только так он сумеет покончить с сомнениями и слабостями! Сколько можно позволять ей сотрясать сокровенные глубины его души, а потом выворачивать их наизнанку и топтать ногами!

Для него сын был прежде всего его сыном, Кэйко лишь выносила ребенка, родила и вскормила. Сына должен воспитывать отец, стало быть, теперь, когда мальчик отнят от груди, он вполне может обойтись без матери.

Поскольку Кэйко не принадлежала к самурайскому сословию, Нагасава не мог приказать ей совершить сэппуку; пыткам женщин тоже не подвергали. Все делалось быстро и просто, без предъявления обвинения и без свидетелей: перерезать горло где-нибудь в безлюдном месте, в лесу или лучше у реки, куда потом можно сбросить тело. Иного она не заслуживает.

Неподалеку было ущелье, по дну которого протекала небольшая речушка, и вот сюда-то Нагасава и приволок Кэйко. Ее ноги и руки не были связаны, Нагасава лишь намотал на кулак ее длинные черные волосы. Разумеется, Кэйко упиралась и кричала так, что на протяжении всего пути с деревьев то и дело с шумом взмывали стайки вспугнутых птиц. Нагасава морщился: эта низкая женщина даже умереть не может с достоинством – молча и гордо, с осознанием вины, со спокойными раздумьями о прожитой жизни. Нет, она вырывается и вопит, уродливо кривя рот, заливаясь жалкими слезами! Поистине такая заслуживает только презрения!

Кэйко затихла лишь на краю обрыва, где Нагасава остановился, чтобы передохнуть и немного собраться с мыслями. История с этой женщиной – урок на всю жизнь! Нельзя подвергаться сомнениям, впускать в сердце жалость!

Он повернулся лицом к обрыву и вынул меч. И тут случилось невероятное: Кэйко вцепилась зубами в кисть Нагасавы и что есть силы сжала челюсти. Брызнула кровь – от неожиданности, злобы и боли Нагасава слепо ударил и… попал по туго натянутым прядям волос. Великолепный клинок разрубил их мгновенно, и… Кэйко оказалась на свободе! Она откатилась в сторону, потом вскочила на ноги и бросилась бежать. Нагасава – за ней. Она неслась то по голой земле, то по траве, под упругими ветками, осыпавшими ее дождем капель, неслась, не видя дороги, зная одно: если Нагасава ее догонит – убьет на месте.