– Тогда зальем все взаимные неудовольствия доброй мальвазией! – весело воскликнул Принц. – Эй, там! Открыть двери зала для пиров. Я долго был разлучен с моей дорогой супругой, но я скоро вернусь к вам. Пусть кравчие подают и менестрели играют, а мы выпьем чашу за предстоящие нам на юге славные бои!

И Принц удалился в сопровождении обоих монархов, тогда как собравшиеся, многие поджав губы и грозно хмурясь, медленно выходили друг за другом через боковую дверь в обширный покой, где были накрыты столы для королевского пира.

Пока совет Принца обсуждал дела, Аллейн и Форд ждали в другой комнате, где их скоро окружила шумная толпа молодых англичан одного с ними звания, жаждавших услышать последние новости с родины.

– Ну как поживает старик в Виндзоре? – спросил один.

– А как добрая королева Филиппа? – осведомился второй.

– А дама Алиса Перрерс? – крикнул третий.

– Уот! Чертов болтун! – заорал высокий молодой человек, хватая Уота за шиворот и в назидание встряхивая его.

– Да за эти слова тебе Принц голову бы снес.

– Клянусь богом, Уот бы и не заметил. Она же у него пустая, как сума нищего.

– Пустая, как сума английского оруженосца, – отозвался первый.

– Куда к черту запропастился стольник и его кравчие? Они до сих пор не расставили козел для столов.

– Mon Dieu! Если бы человек мог дожраться до рыцарства, так ты, Хамфри, был бы по меньшей мере знаменитым рыцарем, – заметил второй оруженосец среди взрывов хохота.

– А если бы ты мог допиться до чего-нибудь, дурья голова, ты стал бы первым бароном королевства! – крикнул обиженный Хамфри. – Но как дела в Англии, скажите, оруженосцы Лоринга?

– Я считаю, – заявил Форд, – что во многом она осталась такой же, какой была, когда ты видел ее в последний раз, может, только шуму в ней поменьше.

– А почему меньше шуму, юный мудрец?

– Ну, пораскинь мозгами.

– Клянусь богом! К нам заявился паладин, а на башмаках у него все еще хампширская грязь! Он хочет сказать, что шуму стало поменьше, так как мы оттуда уехали.

– Быстро они тут соображают, – заметил Форд, повернувшись к Аллейну.

– Как прикажете вас понять, сэр? – спросил оруженосец-задира.

– Как хотите, так и понимайте, – небрежно отозвался Форд.

– Это дерзость! – воскликнул другой.

– Сэр, я преклоняюсь перед вашей догадливостью, – ответил Форд.

– Сдержись, Хамфри, – заметил высокий оруженосец, рассмеявшись. – Мне кажется, тебе нечего ждать снисхождения от этого джентльмена. В Хампшире языки остры, сэр.

– А мечи?

– Гм! Мы можем проверить! Через два дня турнир, тогда и посмотрим, так же ли остро твое копье, как язык.

– Все это распрекрасно, Роджер Харкомб! – воскликнул коренастый молодой человек с бычьей шеей; его квадратные плечи и массивная фигура говорили об исключительной физической силе. – Ты слишком легко относишься к этому делу. Мы не можем допустить, чтобы над нами так просто взяли верх. Лорд Лоринг уже показал себя, но мы ничего не знаем о его оруженосцах, кроме того, что один остер на язык. Ну, а вы, молодой сэр? – обратился он к Аллейну, опуская тяжелую руку ему на плечо.

– Что я, молодой сэр?

– Ma foi! Можно подумать, будто это паж моей дамы. Прежде чем ты снова увидишь свою мать, твои щеки должны стать посмуглее и потяжелее рука.

– Если рука моя и не тяжела, зато она всегда готова.

– Готова? Готова для чего? Чтобы нести шлейф моей дамы?

– Готова проучить любого за дерзость, сэр.

– Хорошенький мой дружок! – ответил коренастый оруженосец. – Какой у тебя нежный румянец! Какой мелодичный голос! Глаза – точно у стыдливой девы, а волосы трехлетнего младенца. Voila! – И он грубо сунул толстые пальцы в золотистые кудри юноши.

– Вы напрашиваетесь на ссору, сэр, – сказал Аллейн, побледнев от гнева.

– Ну и что же?

– Вы делаете это как деревенский олух, а не как надлежит вежливому оруженосцу. Вы дурно воспитаны и грубы. Рыцарь, которому я служу, показал бы вам, как себя ведут в таких случаях.

– А что бы он сделал, о цвет оруженосцев?

– Он бы не шумел и не дерзил, а держался бы еще любезнее, чем обычно. Он сказал бы: «Сэр, я счел бы для себя честью, если бы мог слегка сразиться с вами, не ради моей славы или из честолюбия, но больше ради славы моей дамы и поддержания рыцарской чести». Затем он снял бы перчатку – вот так – и бросил бы наземь; или, если бы полагал, что имеет дело с грубияном, он бросил бы ему перчатку в лицо – как я бросаю ее сейчас!

Толпа оруженосцев взволнованно загудела, когда Аллейн, чья прирожденная мягкость при это беспричинном нападении на него вдруг сменилась ожесточенной решимостью, изо всех сил швырнул перчатку в насмешливое лицо оскорбителя. Со всех сторон сбежались оруженосцы и пажи, и вскоре обоих противников обступила густая взволнованная толпа.

– За это ты поплатишься жизнью, – сказал задира, и лицо его исказилось яростью.

– Если ты сможешь отнять ее, – ответил Аллейн.

– Милый друг, – шепнул Форд, – крепко стой на своем.