— Прости, — прервал ее Микеле, — но что именно тебя возмутило?

— Что ты извинился перед Лео. — Она пристально посмотрела на Микеле. — И особенно то, что твоя мать, именно она, потребовала от тебя подобного унижения.

— А, теперь понимаю!

Микеле иронически усмехнулся. «Ей не терпится сообщить мне, что у моей матери есть любовник». Он испытывал сейчас омерзение к Лизе, да и к себе самому.

— Но, может, это и не было унижением, — сказал он.

— Было. Самым настоящим. Даже — унижением вдвойне. Ты все и сам поймешь, когда я тебе расскажу…

Он посмотрел на Лизу. «Если б я прижал тебя сейчас и пощекотал по спине, как бы ты задергалась!.. Твое лицо сразу бы утратило все свое таинственное и важное выражение».

— Предупреждаю заранее, — сказал он, и ему показалось, что он говорит вполне искренне, — меня это нимало не интересует.

— Превосходно, — ответила Лиза, ничуть не растерявшись. — Ты прав… но я чувствую, что должна все тебе сказать… Потом ты наверняка будешь мне благодарен. Итак, знай же, твоя мать совершила большую ошибку.

— Одну-единственную?

Из двух возможностей — возмутиться либо рассмеяться — Лиза выбрала последнюю.

— Верно — целую тысячу, — с улыбкой сказала она, подвигаясь к Микеле. — Но эта наверняка была самой крупной. И…

— Подожди, — прервал ее Микеле. — Не знаю, что ты собираешься мне сообщить, но если речь идет о чем-то весьма серьезном, то любопытно, зачем тебе понадобилось выдавать тайну своей подруги?

Они посмотрели друг на друга.

— Зачем? — переспросила Лиза и медленно опустила глаза. — Да потому, что ты мне небезразличен! Больше того, я испытываю к тебе симпатию. И потом, я уже сказала — подобная несправедливость меня возмущает.

Микеле знал о прежних отношениях между Лео и Лизой. «Вернее, тебя, моя милая, возмущает, что у тебя увели любовника», — подумал он, но все же кивнул головой в знак согласия.

— Ты права, нет ничего хуже несправедливости!.. Ну, так в чем состоит ее ошибка?

— Видишь ли… десять лет назад твоя мать познакомилась с Лео Мерумечи…

— Уж не хочешь ли ты мне сообщить, — с мнимым ужасом прервал ее Микеле, — что Лео — любовник моей матери?!

Они вновь посмотрели друг на друга.

— Мне очень жаль, — с достоинством и с болью в голосе сказала Лиза, — но это так.

Короткая пауза. Микеле смотрел в пол, и ему хотелось расхохотаться. Глубокое отвращение сменилось горьким ощущением нелепости происходящего.

— Теперь ты можешь понять, — продолжала Лиза, — как возмутила меня твоя мать. Потребовать, чтобы ты унизился перед этим человеком!..

Микеле не шевелился и молчал. Перед глазами вновь встали мать, Лео, он сам, просящий прощения, крохотные фигурки, безнадежно затерявшиеся в бурном водовороте жизни… Но эти видения не оскорбляли его и не вызывали никаких чувств. Он хотел бы быть совсем иным, возмущенным, полным гнева и неукротимой ненависти. И ему было очень грустно, что все это оставляло его глубоко равнодушным. Лиза приподнялась и села возле него.

— Не надо, — сказала она, манерным жестом положив свою пухлую руку ему на голову. — Не надо… Наберись мужества. Я понимаю, как это должно тебя ранить… живешь уверенный, что человек достоин твоего уважения и любви, а потом… вдруг все вокруг рушится… Но это не так уж страшно, а главное, послужит тебе уроком.

Он покачал головой, покусывая губы, чтобы не рассмеяться. Лиза же решила, что его переполняет горе.

— Нет худа без добра, — напыщенным, медоточивым голосом изрекла она, продолжая гладить Микеле по голове… — Это сблизит нас. Хочешь, я стану для тебя тем же, чем прежде была твоя мать?… Скажи, хочешь, чтобы я стала твоим другом, поверенной твоих тайн?

Она говорила искренне, но голос ее звучал до того фальшиво, и приторно-ласково, что Микеле хотелось зажать ей рот ладонью. Он продолжал сидеть неподвижно, упрямо наклонив голову. Он видел себя, словно в зеркале, сидящим на диване с растерянным и глупым видом, рядом с Лизой, и сама сцена казалась ему такой нелепой, что был один-единственный способ не расхохотаться, — по-прежнему не шевелиться.

Лиза сделалась еще более заботливой.

— Ты станешь навещать меня… мы будем беседовать… И вместе постараемся построить новую жизнь.

Он украдкой взглянул на нее, — лицо, обрамленное венчиком белокурых волос, красное, возбужденное. «Вот как ты собираешься строить вместе новую жизнь!» Он вспомнил о ее мнимом родственнике, который должен был прийти утром… «Почему бы не принять несуществующего родственника всерьез и не воспользоваться этим? Почему бы не притворяться и дальше?» Он поднял голову.

— Это было тяжким испытанием, — произнес он голосом человека, еле подавившего боль и горечь. — Но ты права… Я должен начать новую жизнь.