Шрифт:
— Да ведь он так и говорил, что своею, как бы, смертью умрет…
— Говорил, говорил, — передразнила ее Салтыкова, — своею как бы смертью; да скоро ли? Вот уже два года я с нею, подлою, маюсь… Кажется своими бы руками задушила ее, а ластюсь, улыбки строю… Надоело…
— Да ведь и богата же она!
— Завещание писать хочет. — Ну!
— Сегодня говорила, мне бриллианты да камни самоцветные отказывает… Говорит на сто тысяч.
— Расщедрилась…
— Именно… Через неделю назначила… Мне велела беспременно быть при этом… Чай, недели-то не проживет…
— А слаба?
— Хуже не надо… Третий день ног не таскает, лежит…
— А дохтур лечит?
— Лечит-то лечит, только я надысь его спрашиваю: что и как?
— Что же он?
— Да говорит: «В толк я эту болезнь не возьму, вероятно, старческая немочь».
— Угадал в точку! — усмехнулась Фимка.
— А отчего же у нее жажда такая? — это я-то спрашиваю, для отвода глаз.
— Ну?
— А это, говорит, от желудка… Угадал, нечего сказать, мастер своего дела. Я чуть ему в лицо не фыркнула…
Дарья Николаевна замолчала и сидела, задумчиво глядя на стоявшую перед нею Фимку.
— Вот теперь и задача, — произнесла она.
— Протянет ли неделю? — догадалась «Дашуткина-приспешница».
— Коли дотянет, так все пропало… Даром только потратилась.
— Навряд протянет, — утешала ее Фимка.
— На днях я ей последнее волью… Авось скорей подействует.
— Я поспрошаю его…
— Поспрошай… Сегодня же сбегай… Ты ведь рада-радешенька милого дружка повидать… — не удержалась, чтобы ядовито не заметить Салтыкова.
— Я хоть и не пойду, ваша барская воля, — отвечала Фимка.
— Иди, иди, опять ощетинилась… Вот недотрога стала, видать сейчас, что «барская барыня», слова нельзя сказать…
— Я что же, я ничего…
— То-то ничего… Ступай себе… Барина ублажай… Пусть последнее-то время покуражится… Тоже скоро за тетушкой отправится… Веселей вместе-то им будет… Ха-ха-ха! — залилась злобным смехом Салтыкова.
В глазах Фимки блеснул на мгновенье огонек злобы, но она, видимо, сдержала хотевшее сорваться с языка слово.
— Так я пойду туда, — сдавленным шепотом произнесла она.
— Иди, иди… Поспешай… Фимка вышла.
IV
ДУШЕГУБИЦА
Несмотря на то, что вернувшаяся Фимка в тот же вечер обнадежила Дарью Николаевну, что тетушка Глафира Петровна не протянет и недели, даже, если ей не дать остатков зелья, Салтыкова при посещении генеральши на другой день, хотя и нашла ее слабой, но, видимо, сильный организм старухи упорно боролся со смертью, защищая от нее каждое мгновение жизни. Старушка в начале визита бодро вела беседу со своей ненаглядной Донечкой и лишь несколько времени спустя впала в полузабытье. Жажда продолжала одолевать ее, и Дарья Николаевна два раза давала ей пить холодный сбитень, но удержалась вливать в него, находившееся у нее в руках, снадобье.
Прошло пять дней, а Глафира Петровна была все в том же положении; даже были часы, когда она казалась бодрее. В один из этих дней, совершенно смущенная неуспехом своего страшного дела, Дарья Николаевна влила остатки зелья в поданное Глафире Петровне питье, но и это оказалось безрезультатным.
Известие о смерти генеральши не пришло к ней в этот день, а при посещении больной наутро, она не нашла даже изменений в ее положении. Это окончательно взорвало молодую Салтыкову.
«Вот так старуха, железная!» — мысленно рассуждала она, сидя у постели больной.
Последняя была, однако, слабее, чем в прежние дни, хотя говорила и рассуждала здраво. На следующий день должно было состояться написание завещания. Если Глафира Петровна будет в таком состоянии, то это совершится беспрепятственно, и генеральша подпишет бумагу, столь неприятную для Дарьи Николаевны.
«Что делать? Что делать?» — восставал мучительный вопрос в голове молодой Салтыковой.
«Может быть, сегодня кончится!» — мелькнула уже в ее уме сладкая надежда.
С этой надеждой в своем незнающем жалости сердце она уехала из дома больной. Тревожно провела она этот вечер, в нетерпеливом ожидании известия о смерти тетушки Глафиры Петровны.
Но прошел вечер, прошла ночь, проведенная Дарьей Николаевной без сна, а известия не приходило. Тетушка, следовательно, была жива.
Дарья Николаевна встала ранее обыкновенного и ранее, чем в предшествовавшие дни, поехала к генеральше Салтыковой. Лицо молодой женщины было мрачнее тучи, а в зеленых глазах был отблеск стальной решимости.
— Что тетушка? — спросила Дарья Николаевна у попавшейся ей на встречу, вышедшая из спальни, Софьи Дмитриевны, той самой бедной дворянки, которая исполняла при генеральше секретарские обязанности.