— Ты ранен?

Он вздрагивает и оборачивается, готовый улыбнуться матери; он хочет показать ей ободранную руку, но на пороге стоит Патриция. У нее каштановые волосы, полные волнующие губы и красивые руки с длинными пальцами. Она хорошо знает власть своих рук над мужчинами, и при разговоре с ними ее руки порхают вокруг нее, словно в танце. Она одета в прозрачную пижаму, волосы ее собраны в две косички, что делает ее похожей на девочку.

— Кажется, меня задело, — бормочет Иероним, прижимая руку к бедру в липкой крови. Нога потеряла чувствительность и будто одеревенела, он безуспешно пытается пошевелить ею, но сильное головокружение заставляет его ухватиться за плечо Патриции.

… Он приходит в себя в своей келье на Святой Станции, буквально насквозь промокший от пота. Через несколько минут начнется утренняя служба. Он встает, натягивает на себя серый комбинезон Ордена и надевает через голову цепь с медальоном Добровольцев. Он покидает келью в тот момент, когда миниатюрная статуэтка у изголовья постели вызванивает последние ноты вызова.

По нескольким вертикальным шахтам он поднимается на уровень большого кольцевого коридора. Пройдя по нему несколько метров, он сворачивает направо и чуть не сталкивается с братом Лезье, внезапно появившимся из бокового коридора. Он изображает на лице вежливую улыбку и пытается проскользнуть мимо, но брат Лезье останавливает его, положив ему на плечо руку.

— Брат Иеронимус… Ходят слухи, что готовится очередная миссия…

Страшным усилием воли он заставляет себя не останавливаться, ничем не выдать охвативший его душу леденящий холод. В полном соответствии с правилами Ордена он улыбается брату Лезье:

— И это все, что вам известно? Я считал, что вы лучше осведомлены, брат мой.

Он не хочет быть излишне суровым. Ему было бы нетрудно раздавить брата Лезье одним движением пальца — ведь тот не принадлежит к отряду Добровольцев, хотя и живет в постоянной одержимости этим адом, о котором он, похоже, знает все. Он всего лишь рядовой член Ордена, но говорят, что он принадлежит к Святой Церкви Экспансии с самого момента ее основания. Маленькая головка с густой порослью рыжих волос придает ему странно юный вид. Он всегда улыбается с таким видом, словно является хранителем тысячи тайн.

— Я готов служить Ордену, — говорит Иероним. — Куда бы он ни послал меня.

— Для вас, брат мой, есть только один путь… Хорошо ли вы смотрели в себя?

Он хочет ответить… но он уже в общем зале. Сейчас время службы, и огромный подвал, отделанный серым пластиком, погружен в полумрак. Освещен только алтарь в глубине помещения. Иероним пробирается к своему месту в первом ряду. Быстрым взглядом он пытается отыскать массивный силуэт отца Дорфуса, но того еще нет, его место свободно. Это может означать, что брат Лезье прав и что… У Иеронима сжимаются кулаки. К черту брата Лезье! Он пытается найти новые слова, но страх нужно заглушить, потому что ему нет места в Святом Ордене. Но когда он поднимает голову, он видит Патрицию и слышит ее детский голосок:

— Теперь тебе не больно?

Он мотает головой. Однако это правда — он действительно больше не испытывает боли. Патриция соорудила ему большую повязку. Он лежит на диване у камина. На фоне яркого пламени виден настороженный профиль Карлоса, большой борзой. Окно занавешено, и продолжающийся снаружи бой не виден; слышны только раскаты залпов старинных пушек, заполняющие паузы между потрескиванием поленьев в камине.

— Теперь ты должен заснуть, — говорит Патриция.

Он с улыбкой кивает, чтобы сделать ей приятное, но вряд ли он сможет заснуть, потому что неудовлетворенное желание труднее перенести, чем боль. Иероним знает это с той поры, когда Патриция только появилась у них в доме. Он отводит взгляд в сторону и ничуть не удивляется тому, что видит над камином изображение Галактики — символ Святого Ордена. Но это уже не камин, а алтарь общего зала.

— Человек — святой, Человек — царь, властелин миров, — произносит он вполголоса, заканчивая главу о Человеке. Галактика в хрустальной сфере сверкает всеми своими миллионами алмазных, рубиновых и сапфировых звездочек, медленно перемещающихся по законам небесной механики. В центре сферы они сливаются в Млечный Путь — сверкающее облако, в котором смешиваются все цвета и оттенки.

«В мире столько солнц, — думает Иероним. — Как можно рассчитывать просуществовать достаточно долго, чтобы завоевать их?»

Алтарь уходит вниз, и освещение становится немного ярче. Братья встают. В молчании раздвигаются длинные обеденные столы и раскрываются широкие окна, выходящие в космос. Взгляд Иеронима находит желтый диск Солнца, окруженный короной, которая кажется пурпурной благодаря фильтрам. Слева, в пяти миллионах километров от Святой Станции, виднеется ничтожное белое пятнышко Меркурия.

— Вы знаете, брат Иеронимус?… — На улыбающемся лице брата Бурбуазье заметна напряженность.

— Я знаю только то, что сказал мне брат Лезье, — отвечает Иероним.

— Он может сказать многое…

— Знает ли он столько, сколько говорит?

— Ходят слухи, что он очень стар. Хотел бы я понять…

Но брат Бурбуазье не заканчивает фразу, так как наступил час исполнения обязанностей. Все разом встают из-за стола. Брат Мегль и брат Гарабесьян вполголоса продолжают спорить о чем-то. Брат Момуа, по-видимому, снова читает молитву, и Иероним думает, что и ему, наверное, сейчас страшно. Ведь он тоже боится и поэтому злится на себя.

… Тогда он забирается еще глубже в трубу и закрывает глаза, пытаясь заснуть. Но он не может избавиться от мыслей об отце и в конце концов снова выглядывает из трубы. Ночь снаружи стала голубой. В действительности, это уже не ночь, потому что не видно ни дороги, ни горизонта. Скорее это похоже на лазурный берег какого-то моря. Того самого моря, омывающего усталые сны, когда судороги мышц сливаются с воображаемой тревогой…