Приметчивый глаз и словесная выразительность далеко не исчерпывают достоинств его пейзажной лирики. Жилкин не просто созерцатель. В этом смысле очень показателен его маленький шедевр «Камнеломка», который не могу отказать себе в удовольствии привести целиком:

О чём ты шепчешься негромко

В полярной тундре с ветерком,

Застенчивая камнеломка,

Дрожа от стужи стебельком?

Вокруг унылые просторы:

Ни деревца, ни колосков,

А ты цветёшь, лаская взоры

И радуя зимовщиков.

И мне бы так в краю суровом

Всю жизнь до самого конца

Поэзией и добрым словом

Отогревать людей сердца.

Видите, ЧТО привлекает глаз поэта, ЧТО питает его чувства. Видите, КТО героиня его строк. Не красавица роза, не экзотические орхидеи, не пышные пионы, а скромная, малоприметная, «застенчивая камнеломка». В этом выборе - весь Владимир Жилкин, и не только в поэзии, но и в жизни.

А жизнь, надо сказать, не баловала его и готовеньким ничего не преподносила. Я говорил о трудных солдатских годах, об огневых днях гражданской войны. Сам Жилкин в стихотворении «В голодный год» рассказал о злом голодном времени. А теперь давайте вернёмся в годы ещё более ранние. Вот отрывок из стихотворения «О далёком»:

Деревня.

В избе,

покосившейся набок,

С вытьём молодух,

с причитанием бабок,

С одною наседкой в пустом решете,

В нужде,

обречённости,

в темноте,

От вечного горя,

от горькой кручины

Слезится глазок золотистой лучины…

…Кудахтнул в углу самовар,

как петух,

Высокой запел фистулой и потух…

И, словно булыжником,

вымостив брюхо

Замешанной вкруть

с лебедой аржанухой…

Такова деревня детских лет Володи Жилкина. А вот и сами эти годы, описанные резко, выразительно и правдиво в стихотворении «Детство»:

И вот мой ялик детства скромный

Причалил на ветру крутом

В приморском городе - к приёмной

Под вывеской «Сиротский дом».

Я в списке школы. Пояс с бляхой.

Казённый кошт. Кровать с доской.

Рыдая, бьётся жалкой птахой

Мать у калитки приютской.

И дни мои, как двойки с плюсом,

Растут сугробами обид.

Нас учит петь девица с флюсом

И на рояле дребезжит…

Сугробы обид росли изо дня в день, пока одесский сиротский дом не остался позади. Подросший Володя поступил в ремесленное училище и, в 1914 году окончив его, устроился подручным слесаря в одну из одесских типографий. Из Одессы вместе с матерью Володя перебрался к дяде-провизору в Москву, где работал учеником в аптеке, а потом в Ярославль. Но в следующем году девятнадцатилетнего Володю забрили в солдаты, и только спустя шесть лет, пройдя две войны и сто тысяч бед, Владимир Жилкин, наконец, попал в Архангельск.

И тут на долю демобилизовавшегося, измытарившегося двадцатипятилетнего Владимира Жилкина вдруг выпало несколько странно-счастливых месяцев. Приехав в Архангельск, Жилкин поселился в пригородной Соломбале и устроился работать на телефонную станцию сторожем. Вот как описывает в письме ко мне Андрей Викторович Шабунин, хорошо знающий Владимира Жилкина, тогдашнюю жизнь поэта: «Дали ему ружьё и чердак, где жить. Ходил с ружьем и сочинял стихи. Это было лучшее время его жизни (так признавался мне Владимир Иванович) На чердаке была большая русская печка. Варил себе рагу из трески и картошки, писал стихи, чувствовал себя полным хозяином жизни…»

Если верить классикам, чердак поэту вроде бы к лицу. Впрочем, об этом, надо полагать, Жилкин не думал - просто наслаждался свободой, независимостью, обеспеченным куском трески и несколькими картофелинами на день, а пуще того возможностью целиком отдаться любимому делу, к которому уже чувствовал призвание и которому отдавался сознательно и с ощутимой радостью Это явствует с совершенной очевидностью из его стихов, относящихся к чердачному периоду.

Так жил молодой поэт. Похаживал ночью с ружьём за плечами, в дохе, привезённой ещё с фронта. Досталась эта дошка вместе с кисетом, полным махорки, тогда, когда во Вторую конную, стоявшую на станции Апостолово, приезжал Михаил Иванович Калинин и раздавал бойцам привезённые подарки Происходило это в двадцатом году, а помнилось и, верно, сейчас помнится Владимиру Ивановичу, будто вчера было Будто вчера были и чердак с русской печью, и треска с картошкой, и стихи, которые рождались тёмными ночами под яркими зимними звёздами.