Маша привычно перекрестилась на образ, я быстро повторила ее действия. Устинья кашлянула:

– Ты, Мария, иди к Феофании.

– Благословите, сестра!

– Ступай, помолясь.

Маша исчезла, я испугалась.

Устинья окинула меня цепким взором.

– Из города?

– Да, – опустив глаза долу, прошептала я, – из Москвы, за бабушку помолиться.

– Поди, скотины боишься, – усмехнулась Устинья, – корову не подоишь!

– Да, но, если велите, научусь.

Глаза Устиньи подобрели.

– Подберу тебе занятие по вкусу, зачем же зря время терять. Ты что умеешь?

– Э… э… ничего.

– Неладно! Работаешь или так живешь?

– Служу.

– Кем? – продолжала допрос монахиня.

Я моргнула, сообщать правду о написанных детективных романах невозможно, говорить о том, что являюсь журналисткой, тоже не самый лучший вариант, остается одно.

– Преподаю иностранный язык детям.

На лице Устиньи возник откровенный интерес.

– И какой басурманский знаешь?

– Немецкий.

– Готический шрифт разбираешь?

– Да, вполне нормально читаю, ничего хитрого в готике нет.

– Однако ж не все буквицы распознают, – склонила набок голову Устинья.

– У меня в школьные годы была великолепная учительница Наталья Львовна Краснова, – сказала я чистую правду, – своих детей у нее не имелось, она всю душу в школьников вкладывала, истинный преподаватель, научила меня языку так, что до сих пор не забыла его. А тем, кто хотел, Наталья Львовна объясняла готический шрифт, она сама готику великолепно читала, вот и мне знания передала, за что я ей всю жизнь благодарна.

– Хорошо, – кивнула Устинья, – пошли.

Путь занял не пять минут. Длинными, извилистыми коридорами мы шагали довольно долго, на пятидесятом повороте я поняла, что если Устинья сейчас бросит меня тут, то шансов выбраться самой из лабиринта у госпожи Таракановой нет.

Потом дизайн помещений изменился, я не хочу сказать, что они стали богаче, просто несколько уютнее. В конце концов мы поднялись по потемневшей от времени, скрипучей деревянной лестнице, Устинья распахнула огромную дверь и вошла в темное помещение, заставленное шкафами.

– Ой-ой, – невольно вырвалось у меня. Но тут же, подумав, что монахиня рассердится, я быстро добавила: – Простите, пожалуйста.

Неожиданно Устинья улыбнулась.

– Ничего, я сама сюда попала в незапамятную пору и обомлела. Наша библиотека уникальна, здесь бесценные раритеты, которые мы должны сохранить. Садись сюда, у окна, там светло. Мать Пелагея, библиотекарь, занедужила, лежит в келье, мается, поэтому я сама объясню тебе, что к чему. Вот видишь, книга.

– Да.

– Можешь прочитать имя автора?

– Карл Баумгарт, – озвучила я.

– Верно, а название?

– «Майн Кампф», в переводе «Битва» или «Мое сражение», надо же, книга Адольфа Гитлера называлась так же.

– Гитлер родился в прошлом веке, – бесстрастно ответила Устинья, – а Баумгарт жил давно, и писал он о борьбе зла с добром. Издание сильно подпортила вода, вот часть слов и размыта. Бери листы и переписывай на них текст, очень аккуратно, восстанавливая то, что пропало.

– Но я могу не понять лексику!

– Словари есть, целая полка.

– Том такой толстый, а я всего на пару дней приехала!

Устинья прижала подбородок к груди.

– Сколько сделаешь, пока у нас живешь, все матери Пелагее помощь, а то она сокрушается: болею, труд не движется. Вон страничка заложена, с нее и начинай.

Я кивнула и хотела сесть, но тут заметила слегка удивленный взгляд Устиньи и, мигом вспомнив лекцию бабы Кати, сказала:

– Благословите на работу.

– Начинай, помолясь, – кивнула Устинья и испарилась.

В полночь, ворочаясь на немилосердно жесткой лежанке и пытаясь хоть чуть согреться, кутаясь в застиранную тряпку, выполнявшую здесь роль одеяла, я хорошо поняла, что ни при каких условиях не сумею стать монахиней. Сегодняшний день тянулся жвачкой, подавляющую его часть я провела в библиотеке, пытаясь разобрать немыслимый текст. Утешало лишь одно: на скотном дворе работа явно тяжелей.

Покормили меня два раза, обед дали в районе часа. В библиотеку пришла хмурая девушка, похожая на ворону, и велела:

– Пошли в трапезную.

Совершив путь по бесконечным коридорам, я очутилась в комнате, где за длинным столом сидело множество женщин, молча хлебавших некое варево из алюминиевых мисок. Устиньи среди них не было, впрочем, других монахинь тоже, лишь во главе стола восседала толстая баба в черном. Мне выдали порцию то ли каши, то ли супа, два куска хлеба и стакан компота. Пока послушницы наслаждались едой, толстая баба читала вслух книгу, я не понимала ни слова, но делала вид, будто поглощена историей.