Певец умолк. Крестьяне сидели, опустив головы. Песня точно вылилась из их собственных сердец. Разодранные кафтаны, гру бая кожа и обожженные солнцем полунагие тела как бы подчеркивали правду, облеченную в слова песни.

Долгое время никто не заговаривал. Грусть овладела всеми, – ее навевали и ветерок, трепавший их всклокоченные волосы; и огонь костра, то разгоравшийся, то опадавший; и черная ночь, которая ощупью бродила вокруг, широко раскрыв слепые глаза.

Артак и Астхик внимали сказам и песням, бытоваьшим по гу сторону стены, которая отделяла их счастливый мир от мира крестьян. Именно эта стена не позволяла, чтобы яд горестей и забот, заключенный в этих песнях, проник в мир счастливой, не ведавшей никаких забот княжеской жизни.

Они понимали жалобы исстрадавшихся крестьян, но собственное беспечальное существование и юношеская беспечность мешали им глубоко сочувствовать чужому горю: ведь они с самого рождения не знали ничего, что походило бы на это горе.

Была уже поздняя ночь, когда Астхик с Артаком оставили крестьян за их беседой и удалились. Передав через Астхик пожелание доброй ночи Анаит, Артак вернулся к себе и лег. Долго еще звучали в его ушах сказы и песни крестьян. Артак вспоминал Атома, думал о боях, которые придется выдержать любимому другу, и незаметно для себя уснул.

Рано утром Артак поднялся на холм. На этот день был назначен о ъезд Артак заметил стоявшую перед родником Цогик, которая, задумавшись, не отводила взгляда от своего кувшина. Вода давно уже переливалась в нем через край, а Цогик словно и не замечала этого. Видно, мочила ее тоска о возлюбленном…

Артак искренне пожалел Цогик.

«Много накопилось у крестьян юречи против нас! – думал он. – Как же будут они бороться с надвигающимся бедствием?.. Выдержат ли, или будут сломлены? Крестьянин должен жить по-человечески, – прав Спарапет. Ведь крестьянин – это войско…»

Запрягли колесницы. Все спутники матери Спарапета вышли из хижин Крестьяне, приютившие Анаит, помогали грузить вещи и дорожные припасы. Собрались и остальные жители села.

Все было готово – оставалось лишь усесться. Старшая госпожа подозвала хозяев, чтоб благословить их и пожелать им удачи и здоровья:

– Пребывайте с миром, братья-крестьяне. Да ниспошлет вам господь долгую жизнь. Пусть глаза ваши не знают слез. И пусть господь дарует нам освобождение родной земли. Пребывайте с миром!..

– Да хранит господь ваш путь, Старшая госпожа! – отозвалась мать мельника.
– Да снизошлет господь долгую жизнь Спарапету и спасение – земле родной!..

– Аминь! – откликнулись все присутствующие.

– Пребывайте с миром, спасибо вам!.. – промолвила княгиня Дестрик.

– Путь добрый вам, госпожа! – напутствовали уезжающих крестьяне.

Артак и Анаит переглянулись стоявшая у родника Цогик грустно глядела на уезжающих.

– Прощай, Цогик!.. Спасибо! – воскликнула Астхик. Цогик опустила глаза и молча склонилась в поклоне. Артак вскочил на коня, подождал, пока все разместились в колесницах, и отпустил поводья.

– Ну, в путь!

Крестьяне проводили гостей до околицы.

Благоухающие поля раскрыли свои объятия. Солнце ласково пригревало. Артак оглянулся на Анаит. Девушка счастливо улыбалась, о чем-то задумавшись.

В цуртавском дворце царила скорбь.

В одном из покоев сидела в резном кресле старуха с горделивой, величавой осанкой; она молча смотрела на немолодую женщину, которая лежала на полу у ее ног и с плачем рвала на себе волосы. Это были мать и жена Ашуши. Немного поодаль стоял его сын – князь Вазген; держа руки за поясом, он с жалостью глядел на мать и приговаривал, укоризненно качая головой:

– Ну вот видите, что получилось! Я же в свое время предупреждал…

У входа стоял воин, одетый по-дорожному, и равнодушно смотрел на плачущую супругу бдэшха.

Это был гонец Васака, тайно посланный к семье бдэшха и доставивший горькую весть о том, что персы задержали Ашушу заложником. Он поведал Вазгену о событиях в Персии и Армении, придав им желательное Васаку толкование и взваливая всю вину за происшедшее на Вардана. Относительно же Ашуши он заявил, что тот поступил неосмотрительно, послушался бардана и стал жертвой своей доверчивости.

У входа в соседние покои толпились слуги, с сочувствием глядевшие на мать и жену бдэшха Несмотря на свое почетное положение наложницы Вазгена, стояла среди слуг и персиянка, которую тот привез с собой в последний свой приезд из Персии и присоединил к числу своих жен – иверок и персиянок.

– Спаси, мать-княгиня, спаси! – плача, умоляла супруга бдэшха свою свекровь. – Убьют его, мать-княгиня, кожу с него снимут заживо!.. И почему не умираю я, зачем мне такая жизнь!..

Старая мать Ашуши продолжала хранить молчание.