Назвать контору я решил 'Пардус', а что, хорошее словцо, универсальное - латынь и древнерусский в одном флаконе. Котовский сейчас на золотых приисках, тачки катает, что для меня скорее плюс, чем минус. Если выручу, есть реальный шанс добиться взаимопонимания и верности. В России я его не оставлю, для начала отвезу в Англию или еще куда, а там посмотрим. Понятно, что фигуру такого калибра держать надо строго, в ежовых рукавицах, но в последнее время я изменился. Оправданная жестокость перестала меня пугать.

Я выглянул в окошко, увидел станцию, людей на перроне: дам в широкополых шляпах, торговок с корзинками ('Кому пирожки с пылу с жару?! Кому пирожки?!'), неспешных железнодорожных служащих, военных, над которыми по прежнему довлеет горечь поражения в войне с японцами (как говорил Одинцов: 'В морду открыто не плюют, и то ладно'), мальчишек - продавцов газет ('Последние новости, последние новости! Государь-император изволили ...').

Паровоз выпустил пар, загудел протяжно и громко. Состав дёрнулся, вагон качнуло сначала вперёд, потом по инерции назад. Поезд тронулся и стал набирать ход.

Кто-то прыгал на перроне, размахивая руками. Я увидел стелящуюся по земле тень. Она бежала за поездом и никак не могла догнать.

Из открытых окон махали в ответ провожающим, обещали приехать при первой же оказии, передать привет Марфе Акуличне и писать, писать, писать.

Да, поезд замечательная штука, особенно, мягкий вагон, но медленно, до чего же медленно! Надо срочно добивать тему с самолетами и самому учиться на пилота. Конечно, нынешние фанерные коробочки с мотоциклетными двигателями не идут ни в какое сравнение с серебристыми лайнерами из моего будущего, но небо обладает особой притягательной силой. Стоит один раз взять в руки штурвал и всё, страсть на всю жизнь.

После знакомства с Сикорским кое-что сдвинулось с места, но времени катастрофически не хватает, как и денег. Авиационное подразделение 'Русских машин' заработало, трудясь вовсю над скоростным двухместным самолетом, который одинаково сгодится и для воздушных боев, и для перелетов (без боевой нагрузки и с дополнительными баками). Жаль, куш, полученный в первой и последней пока акции, уже почти израсходован...

Эх, как же руки чешутся поставить к стенке еще кого-нибудь из этих 'бесов' - 'ставрогиных', этих общечеловеков и либералов-любителей демократии. Пока они ко мне в руки не попали, пока не допросил с пристрастием, с огоньком, не верилось, что все так мерзко и запущенно. И ведь дело даже не в словах, а в сути, в их внутренней ненависти к России, которая им все дала, а они ей нож в спину.

– Почему? Откуда такая злоба к стране, которую принято называть Родиной?
– спрашиваю я одного из них, вальяжного, толстомордого, с наеденным интеллигентским брюшком.

– Вы ещё спрашиваете? Как можно любить эту варварскую и дикарскую Россию, где все как один - рабы?
– вопросом на вопрос отвечает толстомордый, ещё не зная, что его ждёт в конце разговора.

Он думает, что всего-навсего участвует в философском диспуте, где дозволено всё и никаких последствий. Ах ты, гнида, неужели не понимаешь, что за слова надо отвечать, а за такие вдвойне!

– Страна рабов, страна господ, говорите?

– Ну да, - кивает собеседник.
– Почти с самого начала, убедившись в собственной никчемности, призвали на княжение варягов. Потом уничтожили вольности и независимость Новгорода и Пскова, пустили развитие России в русло стеснения всех свобод. А ведь как оно могло обернуться, ежели бы органом управления стало новгородское вече?

– Пока это вече судило бы да рядило, нас бы соседи порвали как тузик грелку, - спокойно поясняю я, а внутри закипает злоба.
– Глядишь, не было бы ни Руси, ни русской империи, а земли бы растащили по кусочкам шведы, поляки и прочие европейцы.

Последнее слово я произношу с иронией, но собеседник её не слышит.

– Может, оно было бы и к лучшему, - мечтательно закатывает глаза толстомордый.

Твари, всех их кончать надо и никаких 'философских пароходов', а то они ведь за границей все тайны русской души выложат своим хозяевам...

Нет, настоящих русских философов и мыслителей наоборот, надо максимально привлекать и беречь, таких как Лосский, Лосев, Бахтин, многие другие. И еще - жизни не пожалею, но Николая Степановича не позволю убить. 'И умру я не на постели, при нотариусе и враче, а в какой-нибудь мрачной щели, утонувшей в густом плюще', пусть будет иначе! Он так хотел в двадцать первом дожить до старости, вот пусть и доживет.

А вот с масонскими сволочами - пока последнего не выведу, как тараканов из дому, не успокоюсь. Ведь насколько глубоко пустила корни эта зараза, а мы ей ещё поклоняемся. Декабристы, декабристы! Ах, устроили восстание на Сенатской площади против самодержавия! Ах, вывели ничего не соображающих солдат под расстрел из пушек! А ведь всё начиналось с масонских кружков, все эти двадцатилетние генералы и полковники там побывали.

И чего вокруг них так пляшут? Мало что ли было дворцовых переворотов? Вон, почти весь восемнадцатый век сплошная свистопляска. Что они могли предложить, эти декабристы? Да ничего! Даже руку поднять на императора посмели, правда, в последний момент вместо него убили боевого генерала Милорадовича.