Шрифт:
Внимательно слушая разговор, Арип безошибочно определил настроение и мысли каждого из собеседников. И когда Базаралы резко оборвал беседу, он, слегка усмехнувшись, тотчас взял домбру и заиграл с такой готовностью, что могло показаться, будто он совсем не думает о том, не обидит ли это его почтенных друзей, настроившихся на серьезный разговор.
Но когда он начал свою песню, стало ясно, что хитроумный акын лишь воспользовался создавшимся положением, чтобы помочь Уразбаю в том, чего тот добивался. Румянец волнения выступил на его красивом лице, глаза устремились прямо на Базаралы, и он вместе с домброй повернулся к гостю, подчеркивая, что песня посвящается ему. Звучным голосом он запел:
Когда в цепях ты уходил, Народ слезами проводил Тебя туда, где жизни нет… Но минул ряд тяжелых лет. Дошел до бога жар молитв: Услышав грохот новых битв. Ты, словно лебедь, прилетел, На озеро родное сел…Песня увлекла и Жиренше и Уразбая. Одобрительно кивая, они восклицали вполголоса:
— Ай, молодец! Как начал! Вот акын! Продолжай, продолжай, дорогой!
Арип запел еще громче и быстрее, по-прежнему не отводя взгляда от Базаралы.
Кто был смелей, отважней вас, Базаралы и Балагаз? Два скакуна, два тигра, два Могучих и бесстрашных льва, Вы повергали в прах врагов! Всегда, батыр, ты был готов Вскочить на верного коня… Благословляла вся родня Того, кто был ее щитом. Скажи мне, плачут ли о том, Кто не привлек к себе сердца? Тебя ж, как брата, как отца. Оплакивал степной народ: «Где он, вернейший нам оплот?» Акыны пели о тебе, О яростной твоей борьбе И называли скакуном, Летящим, словно божий гром… И слышал я, что тот скакун Ворвался раз в чужой табун И кобылицу там познал, Что так ревниво охранял Кривой какой-то жеребец… Не помню: чей он был отец?..Жиренше толкнул Уразбая в бок и повалился в припадке неудержимого хохота, весь побагровев. Кунту и Абралы, тоже отлично знавшие о любви Базаралы к молодой жене Кунанбая — Нурганым, довольно защелкали языками, словно их беркут схватил лисицу.
Базаралы гневно положил руку на струны домбры, заглушая ее, и резко сказал:
— Не обливай грязью Нурганым! Она была дорога моему сердцу, и я никому не позволю поносить ее!
Жиренше и Уразбай притихли. Арип вспыхнул. Он посмотрел на Базаралы с надменной и злой улыбкой и, не пытаясь снять его тяжелую руку со струн, пропел без домбры четверостишие на другой напев:
Казался тулпаром, [15] а оказался клячей худой… Не зря говорят, что в коне лишь порода ценна! Пусть прадед был бий, но отец — табунщик простой, И видим мы все, что коню — три барана цена!..Акын, на частых состязаниях набивший руку в искусстве словесного поединка, поразил слушавших язвительностью и мгновенностью ответа. Жиренше, прищурясь, посматривал на Арипа и посмеивался в бороду, негромко выражая свое одобрение:
15
Т у л п а р — легендарный крылатый конь.
— Жемчужные слова! Какими тайными намеками переливаются! Правду говорят: если овладеть словом, парящим подобно орлу, оно насмерть сразит свою добычу…
Базаралы отлично понял скрытый смысл обеих песен так же, как и то, зачем его сюда позвали. Внутренне презирая и льстивые слова Уразбая и Жиренше и почет, с которым его встретили, чувствуя во всем этом тонкий яд, он, замкнувшись в себе, сурово молчал. И неизвестно, как закончился бы этот вечер, если бы не появились нежданные гости — Ербол, Кокпай, Шубар, Акылбай и Магаш.
Войдя в комнату, они кинулись обнимать Базаралы, наперебой восклицая:
— Дорогой мой Базеке, как добрался?
— Благородный брат наш!
— Драгоценный мой, добро пожаловать!
— Пусть ждет вас и дальше удача, Базеке!
Жиренше и его друзья холодно поздоровались с прибывшими. После первых приветствий и расспросов о здоровье и трудностях пути Ербол передал Базаралы дружеский салем Абая, приглашение посетить его и сказал, что Абай поручил им сопровождать дорогого гостя до аула. Горячо рассказал Ербол о том, как искренне обрадовался Абай при известии о возвращении Базаралы, какое глубокое уважение питает к нему. Всей душой разделяющий понятия Абая о добре, честности, справедливости, Ербол нашел особенно теплые слова и выразил главную мысль друга: осторожно и мягко, стараясь не раздражать Жиренше и Уразбая, он дал Базаралы понять, что радость Абая не в пример другим вызвана только дружеским расположением, за которым не таится никаких скрытых расчетов.
Впервые за все эти дни торжественных угощений и шумных встреч с сородичами Базаралы почувствовал волнение. Он выслушал Ербола, не проронив ни слова, но все заметили, что на глазах его выступили слезы. Магаш, лучше других знавший сердечное расположение отца к Базаралы, тоже не выдержал и, отвернувшись, достал из кармана платок.
Справившись с собой, Базаралы заговорил. Он засыпал посланцев Абая вопросами о его здоровье, расспрашивал, как он сейчас живет, что делает.
Тем временем перед гостями расстелили скатерть, появилась большая деревянная миска с «городским» кумысом — крепким, бьющим в голову. Беседа оживилась, стала общей.