– Я читаю, на иврите. Просто я эту книгу на иврите не нашел. Наверное, не перевели еще. Ну папа.

– «На иврите…» Читай на русском, ты же умеешь. Эдак ты язык совсем потеряешь; неужели тебе не жалко?

– Я уже начал, но это так медленно. И не все понятно. Ты мне почитай, только чуть-чуть, а потом я уже сам дальше. Дил?

– Хитрый ты, Александр. Ладно. Что ты мне на этот раз приготовил? (берет книгу) «Испанская баллада»… Хм…

– Что — плохо? Ты же мне сам давно еще говорил: «читай Фейхтвангера».

– Да нет, хорошо, хорошо, молодец. Большой ты уже у нас, Сашка…

Наклоняется к воображаемому ребенку в пижаме, целует воображаемую щеку, открывает книгу.

Где ты остановился?

– На пятой главе.

– (читает) «Почти полтысячелетия процарствовали мусульмане в Иерусалиме, наконец Готфрид Бульонский отвоевал город обратно и основал там христианское „Иерусалимское королевство“. Но господство христиан длилось только восемьдесят восемь лет; а затем последователи Магомета снова овладели городом.

На этот раз мусульман вел на Иерусалим Юсуф, названный Саладином, „спасением веры“, султан Сирии и Египта, а битва, в которой он одержал решительную победу, была дана в окрестностях горы Хаттин, на запад от Тивериады.»

– Папа, Тивериада — это Тверия?

– Тверия. Как только они наши города не называли… А гора Хаттин — это наша Карней Хиттим. Там рядом тесть Моше Рабейну похоронен.

– Тесть — это кто?

– Отец жены.

(читает) «Свидетелем этой битвы был мусульманский историк, по имени Имад ад-Дин. Вражеские латники, — писал он, — неуязвимы, пока они в седле, потому что они закованы с ног до головы в железную броню. Но стоит упасть лошади — и всадник погиб. В начале битвы они были подобны львам; когда она кончилась — это были отбившиеся от стада бараны.

Ни один из неверных не ушел. Их было сорок пять тысяч: в живых не осталось и пятнадцати тысяч, а тех, что остались, взяли в плен. Все попали к нам в руки: король иерусалимский со всеми своими графами и вельможами. Веревок от палаток не хватало. Я видел человек тридцать-сорок, связанных одной веревкой, я видел более ста человек под охраной одного. Я видел это собственными счастливыми глазами. До тридцати тысяч было убито, но все же пленников было такое множество, что наши продавали пленного рыцаря за пару сандалий.»

– Вот гады!

– Не переживай, Сашка. Рыцари для нас тоже были не Бог весть какое благо. Хрен редьки не слаще. Они Иерусалим под ноль вырезали. А до этого в Европе погромили нас будьте-нате. Так что жалеть их не стоит. Эти — падаль и те — мертвечина…

(читает) «Какими гордыми и величественными были эти христианские рыцари несколько часов назад. А теперь графы и бароны стали добычей охотника, рыцари — снедью льва, надменных вольных людей связали, заковали в кандалы. Велик Аллах! Они называли правду ложью, Коран — обманом; и вот теперь они сидели, опустив головы, полуголые, поверженные в прах рукою истины. Они, слепые безумцы, взяли с собой в битву свою самую большую святыню — крест, на котором умер их пророк Христос. И крест тоже теперь в наших руках. Когда битва кончилась, я поднялся на гору Хаттин, чтоб взглянуть вокруг. А эта гора Хаттин — та самая, на которой их пророк Христос произнес свою знаменитую проповедь.»

– Какую проповедь, папа?

– Ну… Была у Ешу такая проповедь — что врагов надо любить. Только все это — враки.

– Конечно, враки. Кто ж врагов любит?

– Да я не о том, Саша. Враки — относительно места. Нагорная проповедь была на другой горе, к северу, над Кфар Нахум. А Хиттим тут не при чем. Ладно, слушай дальше.

(читает) «Я окинул взором поле битвы. И воочию убедился, что может сделать народ, на котором почиет благословение Аллаха, с народом, над которым тяготеет его проклятие. Я видел отрубленные головы, искромсанные тела, отсеченные руки и ноги; повсюду умирающие и мертвые в крови и во прахе. И я вспомнил слова Корана: „И скажут неверные: я прах.“»

(отбрасывает книгу в сторону, на пол; в зал) Напоминает описание терракта, а? Искромсанные тела… повсюду умирающие и мертвые… Случалось вам оказаться на месте сразу после взрыва? Нет? Повезло… (некоторое время сидит, глядя в пол)

Что ж поделать? Профессия мусорщика имеет свои недостатки.

Возвращается к мешкам, вытаскивает вещи, раскладывает их по кучкам. Попутно сворачивает лежащую на скамейке пижаму. Потом подбирает ранее отброшенную книгу, заглядывает туда, качает головой.

Но как вам — этот сукин сын, господин мусульманский историк? Странно, я этого места совсем не помнил. Восемь столетий прошло, а что с тех пор изменилось? Все те же речи, все те же голоса, все та же война… Саладины с сабельками наголо на нашу голову… (ставит книгу на «полку»)

Когда-то, в бытность мою лохом, был у меня пациент… прямо уж и не знаю, стоит ли продолжать… Рассказ этот слегка неприличен… Ну да ничего — я думаю, вы поймете, что речь идет о больном человеке, о психе, можно сказать. Если кто тут не знает — у каждого психа есть свой пунктик. Так-то вроде на него смотришь — нормален по всем показателям, рассуждает здраво, ведет себя полным паинькой, реакции обычные. Но стоит вам задеть его за тот самый пунктик — вай-вай-вай! Такие бездны открываются… да…