Следом за Червонцем по лестнице начал забираться и жирный боров.

Оставаясь под деревом, Климов осмотрелся, наметил наиболее удобно расположенную ветку у себя над головой и, резко подпрыгнув, схватился за нее обеими руками. Оп! Подтянувшись и упираясь в ствол ногами, он быстро взобрался на боковую ветку, присел, прислушался.

Ничего, кроме шелеста не облетевших еще листьев и шороха дождя… Значит, можно лезть выше. Думать о том, на кого он будет похож утром, уже не приходилось. Плащ намок, отяжелел, казалось, что в карманах хлюпает вода. Туфли тоже размокли, подошвы скользили.

Скрипнуло что-то очень похожее на ставню.

Может быть, и не она, но скрип был характерный. Климов замер.

Послышалось глухое чертыхание, и снова стало тихо. Затем, как будто ветер хлопнул незакрытой форткой, скрипнуло еще раз, и послышалось короткое ругательство: «… скорей!»

«Сейчас, — мысленно ответил тому, кто ругнулся, Климов и, стараясь не сверзнуться вниз головой, крепко обхватывая сучковатый ствол ногами, полез вверх. Когда он оказался на уровне последнего, третьего этажа больницы в одном из окон, как раз напротив него, вспыхнул свет. Климов инстинктивно припал животом к стволу и на секунду зажмурился. Затем, вытягивая шею и приподымаясь на носках, заглянул в окно. Нижняя его треть была закрыта марлевой занавеской, но и того, что открылось его взгляду, было достаточно, чтобы начать понимать гнусную суть столь позднего визита двух мужчин в больничную обитель. Сначала он увидел Задереева, который медленно прохаживался по палате от двери к окну, затем его фигура в белом врачебном халате отодвинулась куда-то вбок, и на его месте появился Червонец. Вскоре рядом с ним возникла туша иностранца.

Если Климов правильно сообразил, все они находились в небольшой палате, где с трудом помещались две койки. На одной из них лежала обнаженная девчушка лет тринадцати с кукольно красивым лицом и не по возрасту развернутыми бедрами. Правая рука ее была перетянута оранжевым жгутом, а санитарка Шевкопляс вводила ей в вену какое-то лекарство. Выдернув иглу, она размотала жгут и, повернувшись к жирному борову, сделала книксен. Полы халата разошлись, и Климов увидел, что под ним на ее теле ничего нет. Затем, опустив шприц в стерилизатор, проворно и бесшумно двигаясь по комнате, она вытащила из тумбочки стопку чистого белья и стала застилать вторую койку. Заправляя край простыни, она так нагнулась к стене, что высоко оголились ее бедра. Червонец тотчас принялся расстегивать брюки, а жирный боров грузно подсел к девочке.

У Климова никогда не потели ладони, а тут он почувствовал, что они влажные. Не мокрые от сырости, какой была пропитана древесная кора, а именно потные. Даже майка прилипла к лопаткам. Вот гады! Девочка-то ненормальная…

Волна холодной ярости задубила кожу его щек.

Кто узнает, что над девочкой в больнице надругались? Кто докажет, что насилие над ней совершено умышленно, цинично, хладнокровно, с полной уверенностью в своей безнаказанности? За руку никто не схватит. Кому она нужна, психически больная девочка? Быть может, ей отсюда еще года три не выйти, а за это время…

Ну уж нет, задохнулся он от гнева и, не собираясь узнавать эротические тайны гоп-компании, заторопился вниз. Спрыгнув на землю, он, уже не прячась, добежал до лестницы и одним махом поднялся на чердак. Там он на ощупь отыскал пожарный люк и очутился в узком, тускло освещенном коридорчике. Ни медсестры, ни нянечки… одна больничная каталка.

Климов тихо двинулся вперед.

Если он верно сориентировался, ночные визитеры находились в третьей от угла палате. Так оно и оказалось. За ее дверью он услышал тяжелое прерывистое дыхание, перемежающееся безумными стонами.

Выбить дверь и захватить развратников врасплох — вот все, что он сейчас мог предпринять. Мозг работал в одном направлении: не дать насильникам уйти, пресечь разгул их группового скотства…

Выхватив пистолет и уже не думая о том, что обстоятельства захвата могут осложниться, он выставил плечо вперед, вышиб дверь в сторону и влетел в палату.

— Ий-а-ах!

Клубок сплетенных тел стал распадаться, только губы Шевкопляс двигались так, точно она сосала леденец.

Вот и застал он их, паскудников, врасплох.

— Лежать где были!

Иностранец, эта жирная брюхатая скотина, еще секунду назад хрипевший от блаженства, ползал на коленках в одном носке и собирал на полу свои вещи. Задереев беззвучно икал и прикрывал рукой низ живота. Червонец, как приткнулся к Шевкопляс, так и таращился на Климова. Глаза мутные, точно мыльной водой налитые. Отвратное зрелище. Бедлам.

Не давая никому опомниться, Климов повел пистолетом.

— В угол! На пол! Вещи — за порог!

Главное, не дать им разбежаться. Трое мужиков и баба — это много.

— Постреляю, как собак! Лежать, не двигаться.

Задереев, безголосый, как покойник с подвязанной челюстью, стал приседать, не отрывая рук от низа живота. Так, наверно, в малолетстве он садился на горшок. Взгляд ошеломленно-потерянный, испуганный. И это он, красавец бонвиван, с безукоризненными манерами денди, привыкшего к вниманию дам и чувствующего свое превосходство в кругу мужчин.

Узкогрудый Червонец с выпирающими ребрами брезгливо оттолкнул свою партнершу и, когда она схватила его за руку, не отпуская от себя и прикрываясь им, как ширмой, он злобно ощерил порченые зубы: