– Хендрик, а ты что молчишь? – Руперт заглянул мне в глаза. – Что ты решил?

– Скажи, ты очень любишь Альгейду? – осторожно, выбирая слова, начал Фарагунд. – Ты уверен, что любишь ее настолько, чтобы идти ради нее на бой? Ведь пока о вашей помолвке не объявлено на собрании, формально вы оба свободны. Если ты откажешься сейчас, это не опозорит ни тебя, ни ее.

Любил ли я Альгейду? Она снилась мне с тех пор, как, повзрослев, начала притягивать к себе взоры своей красотой. Мне редко удавалось перекинуться с ней словом, – кёниг держал дочь в строгости и почти не выпускал из дома – но каждый раз, когда на богослужении, на собрании или на празднике мы встречались взглядами, я читал в ее глазах затаенную грусть и нежность. Да, я любил ее уже несколько лет, чувством тихим и светлым, но было в нем больше спокойного любования прекрасным и неспешных мечтаний. И, может быть, еще неделю назад я не осмелился бы идти к кёнигу, заранее зная, каким будет его ответ. Но в это полнолуние случилось нечто, изменившее все.

С детства я любил ночные купания под луной, но даже не догадывался, что их любит и Альгейда. Как обычно, я заплыл на середину озера и нежился в лунном свете и своих мечтах, когда предмет моих грез вдруг оказался рядом со мной наяву.

Услышав плеск воды и тихий смех, я повернулся – и увидел ее, входящую в озеро. О Творец! Как прекрасна она была в этот миг! Ее нежная кожа сияла, стройный стан пленительно изгибался. Альгейда негромко запела, и я понял, что изнемогаю, что моя тихая нежность вдруг превратилась в пылкую, бушующую страсть.

– Альгейда, – простонал я, и ее пение смолкло. Она замерла и ждала, когда я приближусь.

Наши тела были так близко, и сердца наши бились как одно. Я шептал ей слова, которые потом не мог вспомнить, и она отвечала мне. И только целомудрие, взращенное поколениями благочестивых предков, остановило нас у последней черты. Наш брачный союз должен был быть благословлен древним обрядом, и мы не могли нарушить этот обычай.

– Я завтра же приду к твоему отцу. Приду просить его согласия на наш брак, – с трудом переводя дыхание, сказал я.

– И ты готов сразиться с чудовищем? – глаза Альгейды заблестели от набежавших слез. – Готов ради меня пойти на риск?

– Зачем мне жизнь без тебя? – с горечью ответил я. – Смерти я не боюсь. Но я боюсь оставить тебя вдовой-девственницей.

– Не бойся. Я буду молиться Творцу, ты победишь и станешь моим супругом. Но даже если ты погибнешь, я даже в мыслях никогда не упрекну тебя. Ты будешь ждать меня там, где соединяются любящие души, а я буду вспоминать о тебе здесь…

Друзья ждали моего ответа. Я знал, что они любят меня и будут пытаться отговорить от опрометчивого, по их мнению, решения. Но мне пришлось разочаровать и огорчить их. Ради Альгейды я преодолею свой страх, – не смерти, нет, я не слукавил, когда говорил любимой, что не боюсь смерти – но самой битвы и чудовища, от взгляда которого, по рассказам, кровь застывала в жилах даже у самых смелых.

– Завтра на рассвете, – сказал я, и они склонили головы в знак печали.

– Я буду молиться о тебе, – сказал Фарагунд.

– И я тоже, – добавил Руперт, который иногда осмеливался предполагать, что Творца, возможно, и вовсе не существует.

На рассвете я попрощался с отцом и матерю, которая рыдала по мне, как по покойнику, и вышел из дома. Руперт и Фарагунд проводили меня до околицы.

– Держись, брат! – сказал Фарагунд, обнимая меня. – И помни, чудовищ нельзя подпускать близко. Рази издали. Они хитры и коварны.

Я углубился в лес, направляясь к ближайшему логовищу чудовищ, до которого было несколько дней пути, и вдруг услышал шорох. Нервы мои были напряжены до предела, и я невольно вздрогнул, но из-за деревьев показалась она, моя прекрасная Альгейда.

– Я не могла не увидеть тебя еще раз, Хендрик, – прошептала она, опустив глаза. – Быть может, в последний раз. Прощай! И помни: я люблю тебя и жду. И буду ждать, когда бы ни состоялась наша встреча.

Я охотно остался бы с ней там, в лесу, но надо было торопиться. И все же я обернулся, чтобы еще раз увидеть ее и запечатлеть в памяти образ, который будет воодушевлять меня в страшный миг битвы.

Альгейда скрылась, и мое сердце сжала невыносимая тоска. Чтобы хоть немного развеять ее, я запел боевой гимн, но голос мой звучал тускло и невыразительно. Тогда я начал вспоминать все, что знал о чудовищах, чтобы представить, как лучше выстроить битву.

Рассказы об этих тварях мои сородичи изустно передавали из поколения в поколение. Никто не мог точно сказать, когда именно чудовища впервые начали беспокоить наших предков, откуда они пришли и как так вышло, что они, довольно слабые и немощные на вид, вдруг стали брать над нами верх. Но все сходились на том, что причиной тому их необыкновенная хитрость и ловкость. А еще – невиданное коварство. Горе воину, допустившему в свое сердце жалость и милосердие к поверженному врагу. Даже из последних сил, подыхая, чудовища старались поразить противника. Они нападали исподтишка, из засады и сражались, как одержимые.