– Рядом с Китаем, – объяснил кто-то. – Или с Японией. Где-то там.

«…Президент Трумэн в интервью, данном сегодня у себя дома в Канзас-Сити, заверил американский народ, что мы ни с кем не воюем».

– Откуда же тогда известно, что воюем? – спросил кто-то.

Боб стал насвистывать мотивчик песенки «Мы сейчас в армии», но кто-то из ребят посоветовал ему не валять дурака. Потом они уговорили нас с Теей искупаться. Когда мы вышли из воды, солнце уже зашло и пляж опустел. Мы немного поиграли в волейбол, потом опять включили радио: передавали сообщение об отступлении северокорейской армии. Мы с Теей начали замерзать и скоро, не обращая внимания на глупые предложения погреться, поднялись и пошли домой.

Родителей дома не было. Мартин уже лежал в постели, хотя часы только что пробили восемь. Он спал или делал вид, что спит. Я включила свет и попыталась сообразить, что у меня есть из одежды и что нужно купить на лето. Оказалось, нет практически ничего. Я решила купить только самое необходимое в надежде, что Хелен Штамм не забыла о своем обещании отдать мне вещи Лотты. После этого я уснула и видела сон, который наутро не могла вспомнить: в памяти остались только Дэвид и осколки бутылок на пляже Кони-Айленда.

Я совершенно забыла о Корее и вспомнила, лишь когда пришла на работу и увидела заголовки в газете, которую читал мальчишка-лифтер.

– Слушай, – ответил он, когда я спросила его, о чем пишут, – у меня своих забот по горло.

Во вторник, вернувшись домой, я увидела, что Мартин лежит на кровати, а вокруг разбросаны какие-то брошюрки.

– Привет, хулиган.

– Привет. – У него был скучающий вид.

Я пошла в чулан переодеться и спросила оттуда:

– Что читаешь?

– Ничего.

– По-моему, на «ничего» и времени жалко.

Ответа не последовало. Выглянув из-за дверцы, я встретилась с ним взглядом. Он отвел глаза. Я бросила джинсы и футболку на пол, подбежала к его кровати, протянула руку и вытащила из-под подушки брошюрки; он не успел мне помешать. Я сделала это не столько из любопытства, сколько для того, чтобы разрядить атмосферу, и была поражена тем, с какой злостью он их у меня выхватил, но все-таки успела прочесть заголовок «Что даст тебе армия». Я не сразу сообразила, в чем дело, хотя тут и дурак догадался бы. Лишь заметив, с каким вызовом смотрит на меня Мартин, не пытаясь больше отобрать свои брошюрки, я поняла, что он настроен серьезно.

– Ты шутишь. – От растерянности я не придумала ничего умнее.

Он промолчал.

– Мартин, ты на меня злишься?

– Не мели чепухи.

– Ты всю неделю прячешься от меня.

– Ничего подобного. – Он поднял одну из брошюр и начал перелистывать. – Просто был занят.

– Конечно, занят тем, чтобы не попадаться мне на глаза. Он повернулся ко мне спиной.

– Мартин, я что-то не так сделала?

– Все так.

– Тогда почему ты со мной не разговариваешь? Почему уткнулся в эту чушь и даже не хочешь ничего объяснить?

– А что тут объяснять?

– То есть все это попало к тебе случайно?

– Я этого не сказал.

– Тогда, может, поговорим?

Молчание. Затем тусклым голосом, не без сарказма:

– Бедная крошка Руфи Кософф. Думает, стоит ей захотеть – и дело в шляпе. Маленькая, да удаленькая.

Меня как ударили.

– Ничего не понимаю.

– Не обращай внимания.

– Как это не обращай внимания? Мне что, перестать быть твоей сестрой?

– Нет, – ответил он. – Оставайся моей сестрой. Только перестань делать вид, что ты мне и сестра, и мать, и отец, и черт знает кто еще – и все в одном лице.

– Когда это я делала такой вид? – спросила я, стараясь говорить спокойно.

Он сел и повернулся ко мне лицом:

– Всегда. Всю жизнь. Ты поступаешь так же, как отец, только наоборот. Думаешь, все может измениться по твоему желанию. Вот ты не хочешь, чтоб он меня ненавидел, и все время талдычишь ему, что я хороший мальчик, а потом сама удивляешься, что он не верит. Не хочешь, чтоб мы дрались, загораживаешь ему дорогу и начинаешь что-то там объяснять, как будто он нормальный, разумный человек. А после всего этого поешь мне колыбельную, чтоб успокоить, и на следующий день удивляешься, что я, оказывается, все помню.

Он замолчал так внезапно, что я некоторое время сидела и ждала продолжения. Потом попросила у него прощения – непонятно за что – и вышла. Он позвал меня, но за мной не побежал. Я поднялась этажом выше и постучала в квартиру Ландау. Открыла миссис Ландау. Руки в муке, сама вот-вот лопнет от благочестия.

– Дэвид дома? – спросила я.

– Да.

– Мне надо с ним поговорить.

– Он отдыхает, – ответила она, отряхивая муку с рук. В воздухе повисло легкое белое облачко. – Некоторые молодые люди много работают, чтоб вы знали, мисс.