Поначалу Дубровский лишь прислушивался к взволнованным, сбивчивым пояснениям женщины, но, когда закончил проверять списки, отыскал и ее фамилию. Посмотрел год рождения - 1921-й. Ей, как и ему, было всего двадцать два года. И столько мольбы слышалось в ее голосе, столько невысказанной тоски было в голубых заплаканных глазах, что Дубровский решил за нее вступиться. Он подошел к дежурному и через стойку спросил у женщины:

–  Как ваше имя?

–  Алевтина!
– всхлипывая, ответила та.

–  Такая красивая - и плачете. Слезы портят лицо. У вас появятся морщинки.

–  А что же мне делать? Не могу же я бросить ребенка на старенькую маму! Неужели это так трудно понять?

–  Где вы работаете?

–  Я не работаю…

–  Вот видите, поэтому вы и оказались в списке.

–  Но на работу не так просто устроиться. Помогите мне, и я буду работать.

–  А вы мне нравитесь. Я бы за вами даже поухаживал,- сказал Дубровский нарочито громко, чтобы дежурный тоже его услышал.

–  Сначала помогите мне остаться в Кадиевке, а уж потом и ухаживайте,- отмахиваясь от Дубровского, проговорила Алевтина. Но в ее душе появилась маленькая надежда.

И Дубровский решился.

–  Ну что ж, попробуем вместе попросить дежурного.- И, обернувшись к нему, добавил: - Пожалуйста, выполните мою личную просьбу. Вычеркните эту женщину из списка. Я сам позабочусь о ее устройстве на работу…

–  Да, но без заведующего биржей труда…

–  Если он спросит, скажите ему, что я так распорядился. Мне очень нравится эта женщина.

Дежурный понимающе кивнул. Спорить с личным переводчиком самого Рунцхаймера было бессмысленно и глупо. Он взял список, обмакнул ручку в чернильницу и провел жирную черту по строчке. Судьба Алевтины Кривцовой была решена.

–  Большое спасибо!
– сказал Дубровский.- Я доложу господину Рунцхаймеру, что списки подготовленных к отправке в полном порядке. О дне подачи эшелона вам будет сообщено дополнительно.

Попрощавшись с дежурным, Дубровский поманил Алевтину пальцем и направился к выходу. На улицу они вышли вместе.

–  Ой! Я вам так благодарна. Вы даже представить себе не можете, что вы для меня сделали.

–  Это представить не трудно. Гораздо труднее будет объяснить моему начальнику, если он у меня спросит, зачем я это сделал.

Алевтина потупила взор, а потом быстро спросила:

–  И у вас действительно могут быть неприятности?

–  Это зависит от вас.

–  Простите, но я не понимаю…

–  Видите ли, я могу объяснить своему шефу, что вы мне просто понравились. К тому же вы действительно мне понравились. Он у нас настоящий мужчина и должен понять. Но для того чтобы это выглядело правдоподобно, вы должны встретиться со мной сегодня вечером.

Алевтина бросила на Дубровского недоверчивый взгляд.

–  Нет, нет. Не пугайтесь. Мы погуляем с вами по городу, вот и все.

–  Хорошо. Я согласна. А где мы встретимся?

–  У входа в городской парк. Я кончаю работу в пять часов. Если даже и задержусь немного, то к семи наверняка успею. В семь часов. Устраивает это время?

–  Да. Но в девять уже начинается комендантский час.

–  Ничего. Вы со мной, а я вас провожу домой в любое время.

Алевтина изучающе посмотрела на Дубровского. Взгляды их встретились.

–  Скажите, вы немец?
– неожиданно спросила она.

–  Нет, я белорус.

–  А почему же на вас эта форма?

–  Служба такая…

–  Значит, вам все можно?

–  Так же, как и вам.

–  Ну, нет. Мне почти ничего нельзя. Да вот хотя бы… Взгляните…

Они шли по центральной улице. Вдруг Алевтина остановилась возле щита с афишами, на котором рядом с рекламой кинофильма «Симфония одной жизни» пестрели листки с приказами и постановлениями немецких властей.

–  Здесь приказ номер четыре, он запрещает пользоваться множительными аппаратами. А я машинистка, значит, дома не могу работать. А это приказ номер три. По нему меня могут покарать за недоносительство германским властям о враждебной деятельности моих земляков. Есть и распоряжение пятьсот двадцать, запрещающее пользоваться источниками света после определенного часа. А приказ номер два запрещает мне слушать советские радиопередачи. Тут и еще более десятка других…

–  Вы так смело высказываете недовольство по поводу немецких приказов, что вас могут повесить на первом попавшемся фонаре.

–  А станет ли светлее, если меня повесят на фонаре?

Теперь улыбнулся Дубровский.

–  Однако вы смелее, чем я предполагал. Вас даже не смущает моя форма.

–  Я просто чувствую, что вы хороший, добрый человек. К тому же, как вы сказали, я вам нравлюсь.

–  Тогда расскажите мне чуточку о себе.

–  Вы интересуетесь моей биографией, не сказав даже, как вас зовут.