–  Я его отпустил. А стрельбу поднял, когда уже Монцарт за дверьми топал,- сказал Потемкин и вопросительно, изучающе посмотрел на Дубровского.

–  Понятно.

–  Не вздумай донести. Тебе все одно не поверят… А я тебя на другом подловить могу.

Но Дубровский и не собирался доносить.

–  Значит, на всякий случай вину искупаешь?
– спросил он.

–  А хоть бы и так. Случай представится - подтвердишь, коли цел останешься. Да и сам лейтенант за меня скажет слово, ежели что…

И вдруг Дубровский решился.

–  Послушай, Алекс, не волки же мы. Нам друг друга поддерживать надо.

–  К чему клонишь?

–  Просьба у меня к тебе одна.

–  Какая такая просьба?

–  Деньги мне надо передать одной женщине. Восемьсот рублей. А Майснер запретил отлучаться из штаба.

–  Зачем ты ей отдаешь? Уезжай себе по-спокойному.

–  Да не ее это деньги. Это за сапоги она передать должна. Словом, какое тебе дело? Хочешь другу помочь, сходи. Не желаешь, без тебя обойдусь.

–  Ты, Леонид, не серчай на меня. Для друга я на все готов. Выпьем сейчас, и схожу.- Он достал из кармана несколько яблок. Положил их на стол. Налил шнапса в стаканы и сказал: - Давай за дружбу. За то, чтобы наша нигде не пропадала.

Как ни противно было Дубровскому, а выпить пришлось. Поставив стакан, он достал и пересчитал деньги, протянул их Потемкину:

–  На, Алекс. Адресок я тебе сейчас напишу. Дубровский оторвал клочок газеты. Карандашом написал на полях адрес.

–  Это не так далеко. Минут двадцать ходу, не больше. Он объяснил, как лучше найти квартиру Левиных.

–  Спросишь Марию Левину. Скажешь, от Леонида. И передашь деньги. Она все знает.

–  Ладно, сделаю. Только ради тебя иду, ради нашей дружбы.

Потемкин поднялся из-за стола, направился к двери.

–  А если ее не будет дома?
– спросил он, обернувшись.

–  Дома она, дома. Меня ждет.

–  Ладно.

Оставшись один, Дубровский не торопясь уложил в небольшой чемоданчик свои вещи. Потом присел к столу и принялся писать Валентине Безруковой. Он хотел поставить ее в известность о неожиданном отъезде.

Только вчера они вместе провели весь вечер. Он записал последние сведения о группе «Донец», которая готовила немецких агентов для заброса в тылы Советской Армии. Об этом сообщил ему Макс Ворог. Валентина бережно взяла исписанные им листочки бумаги, спрятала их за лифчик и с нескрываемым восхищением заглянула ему в глаза.

–  Леонид, я люблю тебя и восхищаюсь тобой.

Он сжал ее щеки ладонями, поцеловал в пухлые губы.

–  И я очень люблю тебя. Ты даже не представляешь, какая ты прелесть. Мы обязательно будем вместе. Береги себя. А теперь слушай меня внимательно. Что бы ни случилось, не уходи из Сталино. Со дня на день наша часть может покинуть город. А ты дождись русских. Когда они придут, найди штаб любой части. Скажи, что тебе нужен Сокол. А когда тебя с ним свяжут, передашь ему все мои бумажки. Скажешь ему, что это от Борисова.

–  Сделаю, Леонид! Обязательно сделаю все, что ты просишь. А ты не забудешь меня?
– Она заглянула ему в глаза, пытаясь прочесть его мысли.

–  Глупенькая, конечно, нет! Я тебе письма писать буду. А Сокол поможет вам с Леной устроиться на работу.

–  Леонид, я такая счастливая! Ты даже не представляешь, какая я счастливая!
– сказала она на прощание.- Только береги себя. Ведь я тебя люблю. Когда кончится война, мы с тобой поженимся? Правда?

–  Правда! Если доживем до этого дня.

–  Даже представить трудно, какой это будет радостный день. Мне не верится, что такое может случиться…

–  Будет, Валя, обязательно будет!

Вспоминая этот разговор, Дубровский разложил на столе листочек бумаги и написал сверху: «Дорогая, милая Валюта!» Хотелось, чтобы письмо получилось как можно теплее. Поэтому он не торопился, обдумывая каждое слово. Сообщил, что неожиданно вынужден выехать в Днепропетровск и непременно будет писать ей оттуда.

Дописав письмо, он вышел на улицу. Почтовый ящик висел на соседнем доме. По улице с грохотом катились огромные немецкие грузовики, доверху заполненные снарядными ящиками. Они ехали в сторону фронта.

«Видно, туго приходится немцам на этом участке,- подумал Дубровский.- Хорошо жмут наши. Наверно, скоро будут и здесь». Издалека докатился отчетливый гул артиллерийской канонады. Он рос и ширился, охватывая всю округу. И казалось, даже хмурые терриконы радовались этому гулу, катившемуся с востока.

Не успел Дубровский зайти в свою комнату, как к нему заглянул Рудольф Монцарт:

–  Господин Дубровский, ложитесь спать. Выезд назначен на шесть часов утра.

Леонид посмотрел на часы. Стрелки показывали десять. Спать еще не хотелось. Да и не мог он лечь спать, не дождавшись Потемкина.