Гидеон знал только одно красивое женское имя. Гиде он называл свою рыбу Сора.

Он рассказывал рыбе по имени Сора про свои неприятности и беды, про дядю Руву и его ремни, про мальчишек на улице, даже иногда шепотом пересказывал ей святые тексты. Сора все понимала — во всяком случае, она все так же плавала по своему ящику и поводила цветными плавниками. Между прозрачными перепонками вспыхивали маленькие искры. Гидеон любил смотреть на эти искры и думать, что они похожи на маленькие субботние свечки.

Никогда, даже в своих самых тайных мыслях, даже в самой глубине своей непокорной души, Гидеон не мечтал о том, что рыба Сора может перестать плавать в витрине шляпной мастерской и поселиться у него дома, в комнате, где он жил с дядей Рувой. Это было так же нереально, как думать, скажем, о том, как в один прекрасный день на осинах вырастет субботние халы, а башмаки будут шиться из кожи сами. То есть было бы неплохо, но всерьез об этом нечего и мечтать. Конечно, всегда существовала вероятность Божьего чуда, но Гидеон был уверен, что Богу нет дела до стеклянного ящика и рыбы Соры. К тому же он был вполне счастлив, просто приходя к витрине и стоя перед ней.

Поэтому, когда случилась драка на улице перед витриной шляпной мастерской, Гидеон был к этому не готов. Он невнимательно просмотрел, как толстый кожевник Довид—Лейб набросился с упреками на вялого, но жилистого пекаря Иегошуа. Они что—то не поделили, на помощь кожевнику пришла вся его семья, на помощь пекарю — вся пекарня, а в ней, между прочим, держали девятерых молодых работников, драка охватила почти всю улицу, и только, задумчивый Гидеон отрешенно стоял перед витриной шляпной мастерской. кто—то бросил в кого—то камень, кто—то кому—то ответил, и только когда очередной камень (неслучайный, конечно, как и все чудесное в этом мире) ударился в стекло изящной витрины, Гидеон очнулся от своего полусна. Камень разбил витрину и угодил точно в стенку стеклянного ящика, ящик раскололся с громким звоном, вода хлынула на пол и на мостовую, и в ней прямо к ногам ошалевшего от смены декораций Гидеона вылетела радужная рыба Сора. Гидеон знал, что рыбы не могут дышать без воды. Он сориентировался мгновенно, быстрее, чем когда—либо в жизни. В этот день его посылали не только за кожей, но и за молоком. Молоко было в стеклянной банке. Гидеон схватил банку, выплеснул на мостовую молоко, зачерпнул из разбитого ящика остатки воды и одним движением переместил туда Сору с грязных камней.

Сора чуть—чуть подвигалась и замерла, шевеля плавниками. Из шляпной мастерской никто не вышел: хозяин как раз уехал за партией нового товара. Гидеон прижал к себе стеклянную банку и пошел домой.

Дома он показал свою драгоценную ношу дяде Руве. Его не отпускала уверенность, что Божье чудо, случившееся один раз, случится повторно и дядя Рува разрешит оставить рыбу Сору жить в их комнате и плавать в стеклянной банке. Не может же он не оценить красоты и необыкновенности чудесной рыбы.

Дядя Рува оценил. Он внимательно посмотрел на племянника, нахмурил брови и с минуту поразмышлял. Потом поднял руку и погладил Гидеона по голове. «Молодец, мальчик, — сказал дядя Рува. — Ты в кои—то веки принес домой полезную вещь. Сегодня у нас еще есть остатки вчерашней фасоли, да и нечего баловаться в будний день, но на субботу мы зажарим твою находку и подсолнечном масле. Немного масла я припас с Хануки. У нас будет чудесный субботний ужин». С этими словами дядя Гидеон еще раз ласково погладил Гидеона по голове и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Остаток вечера Гидеон провел бурно: он молил дядю Руву разрешить рыбе по имени Сора жить в доме и не служить пропитанием. Дядя Рува сначала вообще не понял, о чем речь, потом долго смеялся, потом отмахивался и, наконец, рассердился. «Послушай, Гидеон. — сказал дядя Рува. — Завтра ты захочешь, чтобы у нас на окне жили субботняя хала и стручковая фасоль, сообщая мне, что у них есть имена и что ты любишь на них смотреть. Не смеши меня, Гидеон. Послезавтра суббота. Ты почистишь мне рыбу, и я ее пожарю. А теперь ляг под одеяло и лежи тихо. Или можешь сразу идти выбирать ремень».

Гидеон лег под одеяло и какое—то время лежал тихо. Он дождался, пока дядя заснет, и встал с постели. Взял молитвенник, хлебный ломоть и стеклянную банку с плавающей в ней рыбой, потом, поколебавшись, добавил к багажу свечку и моток суровых ниток. Надел субботние кожаные ботинки и субботние же чистые штаны, кинул строгий взгляд на спящего дядю Руву и вышел из дома.

Он не думал о том, куда пойдет, — он шел встречать Божье чудо. Мысль о том, что его рыбу, его Сору, действительно могут пожарить и съесть, ни на секунду не селилась в его сознании. Скорее он сообразил, что одно чудо не сразу влечет за собой другое и, видимо, навстречу второму чуду нужно идти. Ну вот он и пошел. В доме дяди Рувы рыбе Соре угрожала опасность, поэтому из дома дяди Руны надо было уходить. Куда уходить, значения не имело — Гидеон никогда в жизни не выходил за пределы местечка и соседнего с ним города, и у него не было знакомых, к которым можно было заявиться жить вместе с рыбой. Он просто шел, твердо зная, что, как только он осилит ту часть пути, которая приходится на него, его немедленно встретит Божье чудо.

Он шел к железной дороге, которая располагалась на окраине города и вела куда—то далеко, неизвестно куда. Ему казалось, что чуду будет легче найти его там куда можно как—нибудь добраться — например, на поезде. Город был довольно большой, и путь до железной дороги предстоял неблизкий, но Гидеону некуда было спешить. У него был ломоть хлеба и рыба Сора в стеклянной банке. Соре он тоже покрошил хлеба, чтобы и она поела чуть—чуть. Она чуть—чуть поела. Гидеон шел по городу и мысленно рассказывал рыбе про те места, мимо которых они проходили. Рыба Сора слушала, не перебивая. Ломоть хлеба был довольно большим. Рассвет пришел, как и положено, с рассветом, и светлое небо мягко провисло над сутулым мальчиком, идущим куда—то с большой и тяжелой стеклянной банкой.

В вечеру того же дня Гидеон, изрядно устав, дошел до железной дороги. Блестящие рельсы изгибались и уходили куда—то очень далеко. Город сначала бежал вслед за ними, но быстро отставал, и рельсы продолжали дорогу одни. Гидеон уверенно шел в ту сторону, где город расставался с рельсами: он был уверен, что Божье чудо ожидает его именно там, где города уже нет, а дорога, наоборот, есть. Он с замиранием сердца прошел мимо последних городских домов, крепче прижал к себе банку, а для того, чтобы чудо было особенно неожиданным (потому что чуду не полагается показывать, что ты о нем заранее знал), Гидеон зажмурился.