— Тази, — спросил рядовой Бен—Рахман, — Тази, а почему ты хочешь, чтобы я тебя застрелил?

— Не могу больше жить, — грустно признался Хези, неожиданно бросая тряпку и опускаясь прямо на влажный пол. — Сил моих нет.

— Ты чего, больной? — осведомился Бухта, выливая в унитаз дополнительную порцию моющего средства, — может, тебе к врачу?

— Да нет, Бухта, зачем мне к врачу, — грустно отозвался Хези, ногтем отскребая какое—то малозаметное пятнышко на туалетном полу, — я здоровый.

— А если здоровый, чего голову морочишь? — не понял Бен—Рахман.

— Душа болит, — сообщил грустный Хези Таз.

Рядовой Авирам Бен—Рахман твёрдо знал, что такое «душа». Что такое «душа болит», рядовой Бен—Рахман знал уже не очень твёрдо, и не потому, что его собственная душа никогда не болела, а потому, что он редко давал столь пышное наименование своему временами появляющемуся плохому настроению и желанию кого—нибудь избить. Но рядовой Авирам Бен—Рахман обладал добрым сердцем, и испытывал смутное беспокойство, когда окружающим его людям было плохо.

— А чего она у тебя болит? — спросил он, намыливая раковину.

— Кармелла меня не любит, — доходчиво объяснил ему Хези Таз.

— А… — отреагировал Бухта Бен—Рахман, и продолжил намыливать раковину.

Кто такая Кармелла, знала вся база. Кармелла была бессменной подружкой, безумной страстью и единственной настоящей любовью трепетной души Иехезкеля Таза. Каждый вечер, независимо от погоды, усталости и состава слушателей, Хези Таз разговаривал по телефону с Кармеллой. Он орал на неё грубыми словами, параллельно осыпая такими нежностями, от которых у окружающих слушателей — рядовых Армии Обороны Израиля — краснели уши. Он выяснял с ней отношения часами, столько, сколько позволял распорядок дня и еще кучу времени сверх этого, под одеялом тайком. Он писал ей письма и каждый день отправлял их с армейской почтой. Он ссорился со своей Кармеллой по десять раз в день, и по десять же раз в день мирился. Он прожужжал её именем уши всем служащим базы, кроме разве что командира Иегуды Шварца.

Раз в три недели, по выходным, Кармелла приезжала навестить своего Хези. Она проходила через всю территорию базы, крупная, высокая, большегрудая, с пышными ярко—черными волосами и малиновыми губами наперевес, звеня на ходу сережками, браслетами и негодованием. Свои претензии к любимому она начинала высказывать уже с порога его комнаты — общей, следует заметить, с семью рядовыми, и смежной с еще пятьюдесятью четырьмя рядовыми. Кармелла была вечно чем—нибудь недовольна, при этом одно появление Хези вызывало у неё улыбку на губах, которую она смачно влепляла в любимые губы. Поцеловавшись, Кармелла и Хези уходили из общей комнаты куда—нибудь в кусты, не переставая выяснять отношения на ходу. Подробности этих отношений при желании могла бы знать не только вся Хезина база, но и две соседних, но никто из них не понимал и не желал понимать нюансы сложной любви страстной парочки. Запутанные извилины и изгибы их взаимных упрёков, комплиментов и признаний мог при желании, наверное, понять разве что сержант Иегуда Шварц, в своё время с отличием окончивший сержантские курсы, но именно от него Кармелла с Хези старательно прятались, дабы не навлекать. Остальные солдаты на базе давно отчаялись понять глубину отношений Хези с его подружкой, и только смиренно закатывали глаза, когда из всех углов отдыхающей в выходной день базы до них доносился то мягкий, но нервный Хезин говорок, то резкие и страстные речи Кармеллы.

Раз в месяц, когда солдат отпускали на выходные домой, Хези уезжал с мечтательной улыбкой на устах, а возвращался обычно с синяком под глазом. Знающие люди говорили, что один синяк под глазом — это ерунда, потому что Кармелла после таких выходных обычно щеголяла с двумя.

Все эти ценные сведения прекрасно знал и помнил Бухта Бен—Рахман, поэтому он не спросил, кто такая Кармелла. Он позволил себе дополнительное внеочередное мыслительное усилие, и уточнил:

— А почему ты решил, что Кармелла тебя не любит?

В этом месте Хези Таз стукнулся лбом о немытую пока еще стену и зарыдал. Авирам Бен—Рахман посмотрел на его рыдания, пожал плечами и продолжил своё дело: оттирание уже третьей по счету раковины. Он не знал, что можно сделать с рыдающим Хези Тазом, но очень хотел сделать хоть что—нибудь. Поэтому он вынул из кармана пачку сигарет и протянул фигуре у стены. Хези, не прекращая рыдать, взял сигарету и, всё так же рыдая, закурил. Бухта отобрал назад свою пачку, закурил тоже и грузно осел у стены рядом с Хези.

— Звонит редко, раз! — перечислял тем временем Тази между затяжками и слезами, — когда звонит, о любви ничего не говорит, два! Когда я говорю о любви, недовольно морщится, три!!!

— Откуда ты знаешь, что она морщится — по телефону? — проявил недюжинную смекалку Бен—Рахман.

— Я чувствую, Бухта! Чув—ству—ю! — зашелся в рыданиях Хези. — Она меня больше не любит, Бухта, я тебе говорю, она меня разлюбила! У неё тон другой, у неё интонации другие, она в прошлый вторник сказала «целую» только два раза — здороваясь и прощаясь, а больше «целую» она не сказала ни разу, Бухта!

Бухта Бен—Рахман не был большим знатоком человеческой психики. Но он неоднократно видел Кармеллу, а так же (как и вся база) знал про неё всё от

Хези Таза. Бухта Бен—Рахман не был большим знатоком человеческой психики, но он был стопроцентно убеждён, что если кто—то в целом мире и любит Хези, то это его ненормальная подружка. Бухта не был искушен в сложностях любви, но железно доверял собственным ощущениям. Он точно знал, что Кармелла очень любила Хези Таза.

— Хези, — сказал Бухта, стараясь сформулировать своё знание, не тратя слишком много энергии на слова, — Хези, ты дебил.