— Лев Борисович, — сказал он, — мне через месяц исполнится восемьдесят четыре года. Могу я попросить Вас позаботиться о Юленьке после моей смерти?

— Да, — ответил Лёва, и разговор был окончен.

Марик умер через девять с половиной лет после этого разговора. В тот же день, вызванные телеграммой, к Юленьке прилетели из Израиля Ася с мужем. Ася получила четкие инструкции от родителей: бабушку звать с собой, но силой не тащить. Понимаешь, Асюша, говорил поседевший, но по—прежнему энергичный Лёва, мы все хотим, чтобы она жила у нас. Но она — взрослый, самостоятельный человек, и решать за неё никто не может. Просто скажи ей, что мы её любим и ждём, что у нас приготовлена для неё комната.

— А может, лучше я её к себе заберу? — кипятилась Ася, — может, ей лучше со мной будет?

— Нет, — спокойно сказал Лёва, — если бабушка приедет, бабушка будет жить у нас с мамой.

— Но почему? — возмущалась Ася.

— Потому, что я обещал Марку, — ответил Лёва.

Ася с мужем были уверены, что бабушка не поедет. Не поедет потому, что всю жизнь прожила в Москве. Не поедет потому, что только что умер Марк. Не поедет потому, что в девяносто лет вообще не просто куда бы то ни было ехать. Что при этом с ней делать, было не очень понятно, потому что оставлять её жить в Москве одну было никак нельзя. Ася, внутренне сжавшись, начала разговор. Бабушка всё поняла мгновенно и чуть—чуть помолчала. Потом сказала «ну что ж».

— Ну что ж, — сказала Юля, выпрямляя спину, — жить надо с семьёй, а семья у меня в Израиле. Значит, я поеду к семье.

Ася обмерла. Муж сжал ей руку. Разговор занял ровно полторы минуты. Три красавицы небес, вертелось у Аси в голове, шли по улицам Мадрида. Три. Три. Три.

— Бабушка, — сказала Ася, — папа просил тебе передать, что у них с мамой приготовлена для тебя комната.

5.

В израильской квартире Дины и Лёвы по—прежнему висел Светкин портрет. Нестареющая Светка весело смеялась со стены, и Юленька, проходя мимо портрета, переглядывалась с дочерью, как когда—то. В своей комнате она повесила другой портрет, цветной, на котором были хорошо видны рыжие светкины волосы, а над кроватью — большую фотографию Марика. Всё свободное пространство заняли фотоальбомы. Из некоторых из них Аська тайком подтаскивала фотографии, и уносила их к себе домой, сама до конца не понимая, для чего.

Про свою болезнь Юля, конечно, знала. Ей досталось два полных года спокойной израильской жизни — с неторопливыми разговорами о политике с Лёвой и теплыми женскими беседами с Диночкой, с телевизором, в котором уже узнаваемые ею израильские политики были так похожи и одновременно так непохожи на политиков русских, с прогулками в старом заросшем парке, куда её водила гулять всё та же Дина, по—прежнему мягкая, невысокая и спокойная. Вот только в рыжих её волосах полноправной хозяйкой жила седина, но и это её не портило. Они вдвоём с Юлей, обе рыжие, обе невысокие и суховатые, обе прямые («Динка, спину!» — командовал громкоголосый Лёва), со стороны выглядели абсолютно как мать и дочь. Многие в квартале и думали, что они — мать и дочь, а Ася — их дочь и внучка. Ася приезжала, общалась с бабушкой, думала всё больше о своём, шепталась с мужем, спрашивала у родителей про результаты бабушкиных анализов и старалась делать вид, что ничего не происходит. Её три красавицы небес по—прежнему шествовали по солнечному Мадриду. Она не хотела, чтобы было иначе.

Когда Юлю положили в больницу, Ася решительно переехала туда же. Её гнали медсёстры («у нас не надо ночевать, у нас это не принято, мы ко всем подходим!»), её пытался выставить лично главный врач, её уговаривали Лёва и Дина, сами, тем не менее, ходившие каждый день. Ася соглашалась уехать на два дня, чтобы вернуться на четыре. Она сидела у Юлиной кровати, тупо читая какие—то несменяющиеся журналы, и не реагировала ни на что. Она пыталась уговаривать Юленьку что—то делать, кормила её какой—то не очень нужной едой и даже рассказывала анекдоты. Всё это длилось до тех пор, пока Ася не сообразила, что больше она бабушке не нужна.

Бабушка уходила. Уходила спокойно и сосредоточенно, как уходит очень старый и очень мудрый человек. Внучка Ася и её муж, Лёва и Дина, любимые, но такие уже далёкие, еще какие—то друзья, какие—то звонки, какие—то письма — не нужно. Её земная дорога кончилась, и там, впереди, её ждал Марк. Все два года тихой и, временами, даже счастливой жизни в Израиле, Юля писала ему письма. За шестьдесят три года жизни с мужем она так привыкла обсуждать с ним все события своей жизни, что остановиться не смогла и не захотела. Теперь, уходя, она изредка открывала глаза, и видела перед собой внучку Асю, сидящую рядом с её кроватью. «Не то», чётко отмечало сознание, и Юля плыла себе дальше.

Да — там, куда она шла, её ждали. Её ждала Светка, рыжая, весёлая и молодая, ждала Рахиль со строгими «перевёрнутыми» глазами, ждал так и не найденный Шурик, ждал брат Саша, кажется, так никогда и не перестающий улыбаться с последнего снимка. Все эти люди были частью её жизни, частью на данный момент куда большей, нежели Асенька, сидящая у кровати. Юля очень хорошо понимала, что больше им с внучкой не по пути. Она дала внучке всё, что могла, и сделала для неё всё, что хотела. Она оставляла её с неизменными Лёвой и Диной, и с мужем, чем—то похожим на Марка. Больше ей нечего было дать — никому. Она прожила девяносто два года. Она дожила до конца. Теперь она хотела уйти.