— Подумаешь, какая-то там несчастная частная коммерция, — презрительно бросил Бомбасто. — Вот у меня в самом деле беда: судьба целой страны зависит от того, вернусь я до конца месяца или нет. День переворота назначен, мне никак нельзя подводить своих приверженцев. Как без меня устроят победный парад и кто произнесет победную речь при вступлении в Кито?

А Ниссе полагал, что заслуживает сочувствия ничуть не меньше, чем Фишер и Бомбасто, и он справедливо напомнил им:

— Вам хорошо — ни школы, ни сердитого папы с ремнем.

Суматоху беспокоило только одно: говоря по радио с мамой, он так и не смог ей объяснить, где находится. Что до Чико, то он, как всегда, был доволен и весел. И это вполне понятно. Он был дома, на своем плоту, вместе со своей семьей — Фишером, Бомбасто, Суматохой и Ниссе. Юный индеец успел к ним привязаться так, словно это были его родители и братья.

По воле большинства — Фишера, Бомбасто и Ниссе — они еще несколько дней, надеясь кого-нибудь встретить, не поднимали парус. Однако стоило бросить щепочку в воду, и по ее сносу сразу было видно, что плот с каждым днем все быстрее дрейфует через Тихий океан. Его подгоняли не только океанские течения, но и. заметно окрепший пассат. Круглые сутки плотогоны не сводили глаз с горизонта, но суда не показывались.

Суматоха продолжал твердить, что они попусту теряют время, лучше поскорее плыть в Полинезию. Остальные возражали — правда, всё более вяло. И когда Суматоха в один прекрасный день вовсе не услышал ответа, он решительно взял красное шерстяное одеяло Чико и сам привязал его к рее. Никто и не подумал ему мешать — напротив, все заметно повеселели, когда парус наполнился ветром и плот прибавил ходу. Правда, вечером Ниссе отозвал Суматоху в сторонку и озабоченно спросил, далеко ли до ближайшего полинезийского острова. Дескать, в те дни, когда в классе проходили Полинезию, он прогулял, охотился за ядовитыми пауками… Ответ друга только удручил его. Не скрывая своей радости, Суматоха заявил:

— До Полинезии самое малое три тысячи пятьсот морских миль. Столько же, сколько от Гётеборга до Нью-Йорка. Мы идём по стопам «Кон-Тики»!

Расставшись с надеждой, что их вот-вот спасет какая-нибудь экспедиция с Галапагосских островов, плотогоны сразу сбросили с себя апатию. Каждому было ясно, что впереди не одна неделя, а то и не один месяц плавания, поэтому для них же лучше наладить жизнь на плоту как можно более разумно и удобно. Особенно переменился генерал Бомбасто; он стал таким предприимчивым, что засыпал Фишера и ребят градом непрошеных советов и никчемных распоряжений. Но главная неожиданность подстерегала их, когда Бомбасто после ужина встал и произнес речь:

— Сопутешественники на этом эквадорском плоту! Как достойные преемники конкистадоров, мы выходим теперь на просторы величайшего океана мира. В том, что нас ждет впереди, мы знаем не больше, чем знали Писарро, Гамбба и другие герои, когда они четыреста лет назад начинали свои знаменитые плавания. Ведь и у нас нет никакой карты которая указывала бы нам путь. К счастью, есть лучезарное солнце, этот древнейший эквадорский символ жизни, и мы можем править по нему. Давайте же верно следовать за ним, и в один прекрасный день из лазурного моря, будто сказочное видение, возникнет райский остров.

— Вот это оратор! — с явным восхищением прошептал Ниссе, нагибаясь к Суматохе.

Суматоха ничего не ответил, но через четверть часа он, в свою очередь, наклонился к Ниссе и прошептал:

— Да, оратор редкостный. Но я бы предпочел, чтобы он говорил покороче.

Видно, Бомбасто заметил, что слушателей покидает терпение. Он заговорил быстрее и дошел наконец до главного, что его волновало:

— Храбрые спутники в этой новой одиссее! Не теряйте надежды! Я буду вас опекать, словно отец, и позабочусь о том, чтобы вы достигли надежной гавани. Взамен я требую лишь одного — беспрекословного повиновения. Мой приказ номер один касается вахтенной службы. Двадцать четыре разделить на четыре будет шесть. Итак, каждый из вас дежурит по шести часов — три часа днем, три часа ночью. Одновременно я назначаю Чико начальником караула и трубачом. Его обязанность каждое утро и вечер трубить подъем и отбой.

— Вот негодяй, сам дежурить не собирается, — прошептал Суматоха Ниссе.

— Он будет нами командовать хуже, чем папа! — простонал Ниссе так громко, что Бомбасто остановился, и все посмотрели в их сторону.

Воспользовавшись случаем, Фишер сухо спросил Бомбасто, кто его назначил командующим на плоту.

— А кому же еще быть командующим? — Бомбасто широко улыбнулся. — Ведь плот мой. Чико только что отдал его мне. Точнее, он подарил плот отечеству, которым правлю я. Или буду править вскоре.

Все удивленно повернулись к Чико, и тот подтвердил, что отдал плот Бомбасто.

— В жизни не слышал такой нелепости, — фыркнул Фишер. — Я отказываюсь подчиняться самозваному руководителю, которого никто не избирал.

Суматоха и Ниссе кивнули, соглашаясь с Фишером.

— Если каждому разрешить выбирать, будут избраны одни бездельники и льстецы, — сердито сказал Бомбасто. — Управлять должен лучший. Это всем на благо.

Фишер не остался в долгу: