Шрифт:
Агафонов скривился. Он был явно разочарован. Злобно вздернул губу.
«А ты кто вообще-то? Правда сторож?»
«Разрешите, молодые люди, я пойду».
«Плюешь на нас, да? — Притула схватил меня за отвороты плаща. — Не люди мы, да?»
«Помилуйте. Я не хотел вас обидеть.»
«Мразь, — защелкал зубами Притула.»
«Тихо ты, тихо, — сказал Агафонов. — Не заводись».
Притула сжал кулаки.
Цыпа залаяла, зарычала.
«Заткни собаку! — крикнул Притула. — Прибью.
«Цыпа! — приказал я. — Не подходи! Убегай! Уходи! Беги домой! Домой!»
Она оскалилась, залаяла еще громче и стала угрожать: рывком бросится на них — отпрянет. Шерсть на спине потемнела. Такой свирепой я ее прежде не видел. Она не слушалась меня. Я приказывал, просил, умолял. Не помогало. Она, как и я, чувствовала, что ей угрожает опасность. Но ее это не останавливало. Она защищала хозяина.
Агафонов смял приятеля, стиснул и закричал: «Иди, батя! Скорее! Иди и не оборачивайся!»
«Цыпа! Убегай! Уходи!»
«Умолкни, тебе говорят!»
«Цыпа! Домой! Беги, Цыпа! Домой!»
Притула сбил меня с ног, пригрозил: «Лежи и не дрыгайся».
Коньячным перегаром он дышал мне в лицо. Я услышал собачий визг. А потом увидел Агафонова. Он нес мою Цыпу под мышкой. Одной рукой держал ее за загривок, а другой, как намордником, прихватил пасть, чтобы она не кусалась.
«То-то же».
Притула пнул меня еще раз и отпустил.
«Вот сволота, — выругался Агафонов. — Представляешь? Цапнула… Больно, зараза».
«Не надо. Прошу вас».
«Заныл!»
«Что мы вам сделали?»
«Разговаривать не умеешь».
«И псина твоя тоже, — добавил Агафонов. — Сейчас камушек на шею, и в воду. Как думаешь, выплывет?»
«Не делайте этого!»
«Тебя не спросили. Дохлятина. Славка!»
Агафонов заметил, что я достал поводок. Я бросился выручать Цыпу. Притула подсек меня, сбил с ног. Придавил. Стал выкручивать руку. Я вскрикнул от боли. Агафонов схватил Цыпу за задние ноги, поднял и, держа ее вниз головой, стал размахивать из стороны в сторону.
«Смотри, старый козел! Как шарахну сейчас!»
Цыпа извивалась, визжала и плакала.
«Прошу вас… Не делайте этого. — Я полз к нему на коленях, умолял: Прошу, только не это… Всё что хотите. Меня. Лучше — меня».
«Во, дает!»
«Пожалуйста… Я вас очень прошу».
Цыпа охрипла от визга и лая. Агафонов с размаху ударил ее оземь. Она страшно, коротко взвизгнула. И затихла.
И тут… Сначала я даже не увидел, а скорее услышал… Мой избавитель. Старик…
За поясом у него торчал топор. Он тяжко, сипло дышал, мял, срывая дерн, месил сапогами жирную землю, налегал плечом и тянул, толкал, раскачивая березовый ствол с обломанными ветвями, отдирая, отламывая прибитый к нему дорожный знак, и снова гнул, выворачивая на стороны, чертыхаясь, спеша — и вырвал наконец, выдернул и пошел, яростно вскинув на плечо обрубок, к нам, где наглые крики, стон, и умоляющий голос, и лай и визг собаки…
Мощный глухой удар. Сзади. По спинам, по головам. Наотмашь. В глазах гнев и безумие. Крики, стоны. Кровь…
Ударил с размаху, одного и другого, сбил сразу, свалил и снова ударил, один охнул, скрючился и пополз на коленях, прячась за придорожный куст, второй катался, обхватив себя, по траве, и выл, и скулил, как только что прибитая им собака, а старик, не помня себя, снова вскинул обрубок, взревел и вдруг… оскользнулся, коротко ахнул и сел.
А они уже поднимались, в крови, злые донельзя, несдобровать и мне, и беспомощному старику, и надо, сейчас, их надо опередить, иначе конец, они ему не простят, ни за что не простят — бедный старик, он снова выпрямился, встал, из последних сил, бледный, и вынул топор из-за пояса… Он добивал их… Не помня себя… Обухом топора, хотя оба парня уже были мертвы.
11
За стеной что-то звякнуло и разбилось.
— Бабуля раздухарилась, — сказал Севка. — Ты хорошо ее привязал?
— Нормально вроде, — ответил Иван. — К лавке.
— Ладно, не убежит.
Изместьев вынул кассету.
— Вот. Теперь вам известно всё. Пожалуйста. Я свое слово сдержал.
Севка сунул кассету за пазуху.
— Годится, — сказал. И кивнул Ивану: — Погнали?
— Минутку, — попросил Изместьев. — Что вы решили? Мне важно знать. Когда вы передадите кассету следователю?