Станок мой стахановский набирал обороты вовсе не по-детски, грозя развалиться у меня на глазах. Пришлось его вырубить, и как не в лом было ползать по горизонтальной поверхности, однако иного выхода я не видел. Посему, захватив отвёртки и прочие нужные вещи, я полез под агрегат. Позиция номер пять, прям как шлюха вокзальная, - спиной на пол, ноги врозь, - и действуй. А ещё пол холодный да колючий, да грязищи кругом, да ежели ещё масло тебе на рыло потечёт – полный кайф, нечего сказать.

Однако долго чесать репу не приходилось. Другого пути к кишкам этого монстра я не знал, разве что размолотить его кувалдочкой. За что, я думаю, папенька меня заместо этого станка заставит сено зубками грызть. Ладно, покалупаюсь полчасика, глядишь, не так страшен чёрт…

Однако колупаться пришлось не в пример больше. Чем больше я влезал в эту дрянь, тем страшнее становились перспективы. Раз или два я уже порывался долбануть эту колымагу чем-нибудь тяжёлым и смыться отсюда подальше. Переклинившие валы не давали никакой надежды на счастливое будущее, перебирать эту дрянь в смертной тоске, причём в самой немыслимой позе, наполовину вползши в станок сам, было не столько мучением физическим (к таковым я уже привык), как душевным.

Материться я, как все наши, был мастером немалым, однако только тут, под этой адской машинкой, я, наконец, понял истинные глубины своего падения. В глубине души я дивился долготерпению моего Творца, который слушал сие, по всей вероятности, с удивительной кротостью, раз не послал в меня стрелу огненную или не обвалил волей своею полутонный агрегат на мою грешную плоть.

В этом своеобразном упоении я чуть было не пропустил изменение обстановки во дворе. Видеть-то я ничего не видел, а вот слух у меня хороший. И посему слышал я прекрасно, как мать во дворе что-то кому-то втолковывала, причём голос у ней был мягкий и сладкий, что, в общем-то, не характерно при её общении с моими товарищами. Я прислушался. Визитёра отправляли прямо ко мне в сечкарню. Видимо, слух у матери был не хуже моего, и мои матерные молитвы Железному богу достигли если не его, то её уха.

Кого ж там принесло? Неужто ментов? На наши вылазки в Зону они смотрели сквозь пальцы, однако явно их не одобряли. Вроде как никто меня не видел… Друганы мои исключались: мамаша не слишком их жаловала, и скорее бы отправила назад, чем ко мне.

На всякий пожарный я развернул бурную деятельность, подальше зашившись под машину.

Скрип двери дал понять, что в мою камору кто-то пожаловал. Не Вишня, это уж точно. Тот только с ноги дверь открывал. Имевшие несчастье расходится с Вишней в дверном проёме не единожды платили за это разбитой харей: Вишня и трезвый-то не догадался бы быть поосторожнее. Ему и в голову не приходило, что там, за дверью, кто-то тоже может быть. А трезвым Вишню не видел никто, это факт.

Так что не Вишня это был, и даже не Босой. Тот, хоть и не влетал, как метеор, однако и не стал бы пробираться в мой сарай, как кот в кладовку. Кого же там все же принесло?

Но эту проблему я не успел обмозговать как следует, посему как за секунду до того, как меня осенило, кто ж это на деле, знакомый чистый Сашкин голос выдал пришельца:

–  Петь, ты здесь?

Я откинулся на пол. Вздох облегчения как-то сам собой устремился к чёрным

потрохам машины. Потому что Сашка был единственным человеком, которого я всегда рад был видеть. Посему я откинул отвёртку в сторону и потихоньку высунулся из-под поддона сечкарни:

–  Здесь я, Санёк.

И моя спина через доски половые уловила лёгкий топот Сашкиных сандалий,

пробежавших по этим самым доскам. И, - вслед за этим, - шумный выдох-облегчение:

–  Привет!

Санька стоял передо мной, этот лучик света в тёмном царстве, - снизу вверх

вырисовывались его сандалики, белые гольфики, голые коленки – и вот он сам, живой милый Санька улыбается мне своей необычной робкой улыбочкой.

–  Привет, Санёк!
– ответствовал я, выбираясь из-под мрачных сплетений

металла на свет божий.

На секунду Санька как бы запнулся, набрал побольше воздуху и вдруг разразился потоком слов:

–  Пит! Я к тебе вот вчера заходил, только у тебя никого не было. Я думаю: может ты на озере. Только ты знаешь, меня без тебя туда не пускают. Сидел вот дома, потом ещё Димка пришёл, только он недолго побыл, - его мама позвала, а я тогда опять к тебе пошёл, - может быть, думаю, ты уже дома сидишь. А тётя Лариса говорит, что Пети дома нету, что ты опять куда-то делся и куда она не знает. Ну, тогда я думаю – ну точно на Болоте…

Он внезапно замолчал, но по лицу его я видел, – не всё высказал. И после

недолгой душевной борьбы Санька все же выпалил:

–  Ты ведь знаешь, Пит, мне без тебя неинтересно.

Я отвернулся. Я не какой-то там слюнтяй, но этот поганец всегда знает, как

меня зацепить. Рука моя сама потянулась к Сашкиному плечику, но остановилась на полпути: его белая «Экспаншин» не станет чище от моей замасленной лапы. Только в глаза его заглянуть успел, - чистые, ясные Санькины глаза и понял, что ничего больше не надо. Поэтому я только вытер руки клоком сена, продрал их ещё для верности сухой тряпкой, и мы направились к выходу.