Разворачиваю лошадь и шагом направляюсь в сторону дороги на Рудню. До дороги не далеко, с километр не больше. Смотрю вдоль дороги никакого движения.

Я мотаюсь, уже несколько суток и мне страшно хочется спать. Глаза начинают слипаться. Смотрю вперед и ничего не вижу. Возвращаюсь, обратно, подъезжаю к домам, перекидываю ногу через седло и опускаюсь на землю. Беру лошадь за уздечку и веду ее за собой. Дверь в одном из домов открыта. Соизмеряю высоту проема двери и высоту лошади вместе с седлом. Лошадь не может войти в дом, и на пороге пригнуться. Она не пролезет спиной внутрь, если верхняя притолока у двери низкая.

Лошадь моя не породистая, не строевая, роста небольшого, седло снимать с нее не надо. Веду ее за уздечку, она послушно переступает порог. В темноте ступает ровно, стуча подковами по деревянному настилу пола. Внутри небольшое помещение с заколоченными окнами. Включаю фонарик, осматриваюсь внутри. У стены железная кровать с досками и старой соломой. А в головах лежит настоящая пуховая подушка. Вид у нее, правда, замызганный грязный, но мягкая, как из пуха.

Прикрываю дверь, закладываю за дверную ручку деревянную палку, как на засов, отпускаю подпруги и привязываю лошадь к кровати. Гашу фонарь и ложусь на солому, под головой тепло и мягко. Я закрываю глаза и тут же засыпаю.

Утром сквозь сон слышу спокойное и глубокое дыхание своей лошади. Она стояла тихо около кровати и ровно дышала, ни фыркала, ни ржала и ни хрипела. Пока я спал она стояла как вкопанная, ни раду ни дернулась, ни стукнула подковой?

Открываю глаза, смотрю на нее. Она уловила, что я проснулся, потому что тут же чуть шевельнула ушами. В подсумке на седле лежил небольшой мешочек овса, для неё, как вроде для солдата, пара сухарей на всякий случай. Но первой мыслью было, где ее напоить.

Встаю с кровати, вынимаю засов из двери и выхожу наружу. Осмотревшись кругом, я вернулся назад и вывел лошадь.

Серое утро заметно светлело на небе. Я обошел дом, в котором ночевал, и за углом натолкнулся на бочку. Ночь была холодная. Вода в бочке замерзла. На поверхности лежал тонкий ледок. Сентябрь, а уже вода замерзает. Надавив пальцем, я проткнул тонкую пленку льда, разогнал осколки в стороны и нагнулся над бочкой. Лошади привередливые чистюли. К испорченной и тухлой воде не подойдут. Вода была без запаха и прозрачна. Я припал к воде и сделал несколько глотков, потом окунул лицо в воду, выпрямился, снял пилотку с головы и утерся.

Лошадь посмотрела на меня, шевельнула ушами и вытянула шею.

– Чего смотришь? Пей, давай поскорей!

Она переступила передними ногами, нагнулась над бочкой, дыхнула горячим дыханием, опустила губу и стала пить.

– Давай пошевеливайся! – сказал я. Нам ехать пора!

Она шевельнула ушами и подняла голову, у нее изо рта потекла струйками вода. Я подтянул подпругу, поймал левой ногой стремя, и слегка подавшись вперед, подтянулся и перекинул ногу через седло.

Не успел я завернуть за угол дома, как со стороны сарая услышал отчетливую немецкую речь. Я мельком оглянулся назад, машинально рукой потянулся к поясу за пистолетом. На пороге увидел выходящих наружу немцев. Их было трое. Но потому, как один из них вполоборота разговаривал с кем-то, кто стался в темноте прохода, я понял, что их было больше чем три. Они о чем-то говорили, не видя меня.

Тронув слегка поводок, я отъехал за угол дома, поставил лошадь боком к стене и стал наблюдать, что будут делать немцы. Бросаться вскачь сразу было нельзя. Я видел пока лишь троих, не зная наверняка сколько их, осталось внутри дома.

Вот еще двое вышли на крыльцо вслед за первыми. Эти двое тоже о чем-то говорили между собой.

Странное дело. Мне много раз, вот так, близко приходилось видеть немцев. И всегда они о чем-то без устали говорят меж собой. Упорно молчат они только в одном случае, когда попадают к нам в плен.

Немцы никогда не ходят молчаливой группой. Были бы это наши славяне, они вышли бы молча, моча принялись за дело, молча собрались и молча бы ушли. А эти без остановки лопочут, чешут языками.

На крыльце дома появился еще один, и теперь все шестеро направились к сараю. Откинув бревно, которым была подперта дверь, они через некоторое время вывели во двор двух короткохвостых ломовых лошадей, и направились к бочке с водой, из которой я умылся и напоил свою лошадь. Продолжая разговаривать, они напоили своих лошадей и завели их за дом, где стояла их фура. Двое вернулись в дом, вынесли оттуда металлические коробки с лентами и пулемет, погрузили в повозку, сели в нее все шестеро и покатили в сторону Рудни.

Были бы здесь со мной человека два разведчика, половина немцев и повозка с лошадьми была бы наша.

Скажу откровенно. Я часто потом раскладывал на варианты этот случай. Я спрашивал себя, что я мог сделать и верно ли я поступил, спрятавшись за дом и наблюдая оттуда пассивно за немцами. Хотя по опыту войны, я ясно представлял, что война состоит из бесчисленных промахов и неудач. И только один из десяти приносил, иногда, результаты и успех. Правда, ситуации и случаи на войне всегда бывают разными. За много лет, ни одного похожего случая. Каждая новая встреча с немцами, складывается по-новому. Из тысячи новых и не похожих на прошлые тысячу мелочей.