Не то чтобы он не доверял Грейс. Верит ей больше любого на свете после Джино. Черт побери, сидит ведь под деревом с потенциально опасной птицей над головой, правда? Верит, что Грейс Макбрайд выхватит пистолет и пристрелит ее, если та нападет? Но нельзя преступать установленные в управлении правила, а Магоцци, к своему вечному прискорбию, не бунтовщик.

– У меня нет нескольких дней. – Она скрестила руки на груди, раздраженно на него глядя, как всегда, когда он строго придерживается узкой, официально допустимой дорожки. – Послезавтра начинаем грузить в фургон оборудование.

Он закрыл глаза при напоминании о скором отъезде.

– У обоих на предплечье лагерная татуировка. Мори Гилберт сидел в Освенциме, Роза Клебер в Бухенвальде.

Чувствовал на себе ее взгляд в темноте, потом она отвела глаза, долго молчала.

– Может, какое-то жуткое совпадение.

– Возможно, конечно.

– Но ты в это не веришь.

Он вздохнул:

– Говорю тебе, слабая связь. До этого я уже своим умом дошел.

– Никуда не дошел, разве что больше некуда идти. Что думаешь? Убивают евреев или убивают евреев, бывших в лагерях? То или другое?

Так всегда. Говори вслух то, о чем страшно не только сказать, но и думать.

Он подался вперед, обхватив руками колени, крутя в пальцах пустой бокал из-под вина.

– Не хочу думать ни то, ни другое. Хочу, чтоб ты проверила с помощью своей программы, не замешаны ли они в каких-то нехороших делах, что и стало причиной их смерти.

– Картель престарелых наркоторговцев или что-нибудь вроде того?

– Было бы идеально. Кроме того, лагеря не подходят. Другой старик нас сегодня спросил: зачем убивать старых евреев? Они и так скоро умрут.

– Какой ужас.

– Он тоже был в лагере смерти, – пожал плечами Магоцци. – Извини его.

Грейс на минуту затихла, барабаня пальцами по деревянной ручке кресла.

– Не знаю, Магоцци. Из того, что я слышала о Мори Гилберте в новостях, не похоже, что он был причастен к преступной деятельности.

– Ты даже половины не слышала. Мори всю жизнь помогал людям. Все твердят в один голос: святой, герой… Он был хорошим человеком, Грейс.

– Неправдоподобно хорошим?

Магоцци минуту подумал.

– Не думаю. По-моему, действительно хорошим.

– А Роза Клебер?

– Бабушка Клебер печенье пекла, занималась садом, котом, родными, которые ее обожали…

– Значит, тоже не из преступников.

– Заколдованный круг, – вздохнул Магоцци.

Грейс вылила в его бокал последние остатки вина.

– Может, причина не в том, что они что-то сделали. Может, оба очутились в одно время в одном месте, видели что-то или кого-то, чего не следовало.

Он кивнул:

– Мой любимый сценарий, но что тут искать, черт возьми, и с чего начинать?

– Для этого у тебя есть я.

Он смотрел, как она встала с кресла, всплеснувшись в темноте черной изящной волной.

– Не для этого.

Грейс с улыбкой потянулась, задев пальцами ветку магнолии.

Птичка обезумела.

Пока Магоцци и Грейс попивали вино под магнолией, Марти Пульман пил виски по более серьезным соображениям. Сидел на кровати в комнате, принадлежавшей Ханне задолго до того, как она стала его женой. С годами эта комната медленно превращалась из дочерней спальни в унылое место, утратившее конкретное предназначение. За письменным столом никто не сидит, никто не спит в постели, в открывшейся дверце платяного шкафа гремят пустые вешалки. И все-таки Ханна присутствует здесь, как повсюду, и все в мире спиртное не смоет ее.

Он сделал долгий глоток из стакана, глядя в темное окно. Всего вторая ночь в этом доме, а кажется, будто прошла сотня лет с той минуты, как сидел в своей ванне с дулом пистолета во рту.

Попросив остаться, Лили не ввела его в заблуждение. Подобная просьба со стороны любой другой женщины, у которой убили мужа после пятидесяти лет совместной жизни, была бы абсолютно понятна. Опустевший дом полон горя, а ему лучше любого другого известно, что одиночество уцелевшего хуже смерти. Только Лили не из-за этого его оставила. Теперь, когда гибель Мори вывела Марти из заточения, собирается за ним присматривать, и оба они это знают. Старая ведьма каким-то образом догадалась, на что он решился. Всегда обо всем догадывалась, кроме одного-единственного раза.

Марти поморщился, снова заслышав пронзительный гул пылесоса. В течение последних четырех часов Лили готовит и наводит в доме порядок перед завтрашними поминками после похорон. Он пытался помочь, чтобы она скорее управилась и легла спать. В какой-то момент они чуть ли не вырывали друг у друга шланг.

– Имей сострадание, Мартин, – бросила Лили в конце концов, после чего он понял, что она сознательно не собирается прекращать работу. У него бутылка, у нее пылесос, и помилуй Бог каждого, кто попробует лишить их утешения.