С пороховой баржей матросы управились до обеда. Едва облизали ложки у каш артельных – новая дудка. На этот раз на разгрузку баржи с ядрами. Ядра поднимали сетками с мелкой ячеей. В каждой сети по шестнадцать штук. Один раз сеть все же прорвалась. Но случилось это в самый последний момент, когда очередную партию уже готовились принять и ядра лишь рассыпались по палубе, никого не пришибя. Их быстро собрали и продолжили работы. Наконец опустела и вторая баржа.

С чувством исполненного долга, отстегнувши шпагу, отправился, наконец, мичман Броневский чаевничать в кают-компанию. Трудовой день позади, почему же не побаловать себя чайком с баранками? Но не успел сердешный подцепить щипцами кусок английского рафинада, как рассыльный объявил, что «господина мичмана немедленно просят к себе господин капитан». Соседи по столу недоуменно переглянулись: зачем капитану нужен какой-то мичман, когда и лейтенанты у него не частые гости. Явно неспроста! Похвальбы от подобных визитов на флоте никогда не ждут, а потому глядели вслед уходящему с большим сочувствием.

Спустя минуту мичман уже стучал в дверь капитанского салона. – По вашему приказанию!

Сидевший за столом и что-то черкавший гусиным пером командир «Гавриила» поднял глаза.

– А вот и вы, сударь! Что ж, не получилось у нас, видать, поплавать вместе. Готовьтесь сегодня же перебраться на «Святой Пётр». Получено предписание о вашем переводе. Не могу не признать, что огорчен. Виданное ли дело – забирать офицера перед самым началом кампании, но что делать, все решено без нас. Сколько времени надо на сборы? – В час управлюсь!

– Вот и хорошо, возьмете дежурную шлюпку. Я надеюсь, мне не придется краснеть за своего офицера! – Можете быть покойны, господин капитан! – Желаю удачи!

На кубрике в мичманской выгородке Броневский наскоро покидал в рундук нехитрые пожитки. Денщик оттащил рундук в шлюпку. Сослуживцы пожали руки, посочувствовали: покидать корабельную семью всегда нелегко, как-то там еще сложится, на новом месте?

Ближайшие друзья и однокашники по Морскому корпусу Паша Панафидин и Гриша Мельников тоже торопливо собирали свои рундуки. Первому велено было перебираться для дальнейшей службы на линейный корабль «Рафаил», а второму – на «Уриил».

– И чего такая спешка? – удивлялся Панафидин, запихивая в несессер мыльню и бритву. – Вроде бы всех уже на нонешнюю кампанию пораспределили, так зачем вновь колоду тасовать?

– Может, кому-то в поход дальний идти? – высказал свое предположение Броневский.

– Эх, хорошо бы! – мечтательно закатил глаза Мельников.

Отъезжающих ободряюще хлопали по плечу: мол, все образуется. Броневский спрыгнул с последней ступени трапа в пляшущую у борта шлюпку: – Отваливай!

– Куды грести? – поинтересовался сидящий на руле унтер.

– Вначале к «Петру», а затем на «Рафаил» с «Уриилом»! – ответил за троих Панафидин, обернулся к друзьям. – Интересно бы знать, кто из нас окажется счастливее и вытянет жребий дальнего плавания? – Скоро узнаем! – вздохнул Броневский.

Гребцы привычно налегли на весла, и шлюпка побежала по рейду к видневшемуся вдалеке «Святому Петру». Новый корабль – это всегда новый поворот в судьбе моряка. Что ждет там, какие плавания, шторма и испытания? Кто может сказать об этом, ведь у мичманов вся служба еще впереди!

Балтийский флот готовился к новой морской кампании, и должна она была быть отличной от иных.

На южном берегу Финского залива, у Ораниенбаума, вот уже больше месяца в полевых лагерях томились пехотные полки, которые надлежало грузить в трюмы и везти на остров Рюген. Россия стояла на пороге новой войны, и войны всеевропейской…

Уже год как Европа кипела праведным гневом. Причины для этого были более чем веские. Подумать только, вчерашний генерал Бонапарт внезапно для всех объявил себя французским императором Наполеоном Первым! Это ли не самозванство?! Из всех французов против узурпации власти выступил только один человек – сенатор Карно, но его голос никем услышан не был. Самих французов новоявленный монарх быстро успокоил тем, что решил именоваться не просто императором, а императором Республики! Но одно дело – доверчивый французский обыватель, а другое – сонм европейских монархов, провести которых было не так-то просто. Уж они-то сразу поняли, что отныне корсиканский выскочка становится вровень с ними, а потому жаждали самого жестокого возмездия за столь вопиющую дерзость.

– Быть Бонапартом и стать императором. Так опуститься! – восклицал в те дни французский писатель Курье.

Людвиг ван Бетховен, посвятивший Бонапарту свою «Героическую симфонию», в гневе на бывшего кумира тотчас изменил посвящение, размашисто начертав на нотном листе: «Героическая симфония в честь памяти великого человека».

Однако Наполеона подобные мелочи нисколько не волновали. Новоявленный император отступать от своего решения не собирался, а для того, чтобы придать императорству полную законность, организовал всеобщий плебисцит. Императора себе французы выбирали как бы всем миром. Такого спектакля история еще не знала! Естественно, что результаты плебисцита превзошли самые смелые ожидания. За императора высказалась почти вся Франция. А это развязало Наполеону руки.

В беседе с английским послом Уитвортом, он угрожал вторжением:

– Во главе со мной Франция непобедима! На союзников не надейтесь, первой я сотру в порошок Австрию, а потом уже примусь и за ваш проклятый остров!

Ошарашенный Уитворт тут же донес в Лондон: «Мне казалось, что я слышу пьяного драгунского капитана, но не главу одного из могущественных государств мира!»

Демонстрируя свою всесильность, Наполеон не терял времени и тут же расстрелял в Венсенском рву герцога бурбонской королевской крови Энгиенского, следом за ним гильотинировал на Гревской площади в Париже знаменитого роялиста Кудадаля, а потом изгнал из Франции не менее знаменитого республиканца генерала Моро. Теперь Наполеон не боялся никого!