Король считал себя человеком сметливым и сообразительным. Порой собственная прозорливость искренне восхищала его и наполняла душу ребяческим ликованием. Так случилось и теперь, когда его посетила замечательная идея для пущей предосторожности доверить казнь не профессиональному палачу, занимающемуся этим делом чуть ли не с пеленок, но одному из своих придворных, тому, на кого наугад падет монарший выбор в решающий момент. Ведь в результате этой уловки у сообщников не будет возможности подкупить палача (а также отравить его, насыпать в еду снотворное или выкрасть). Также недурно и солдат, которые будут охранять киммерийца на месте казни, назначить в самый последний момент. И уж конечно, надо будет позаботиться, чтобы поблизости не оказалось ни одной кошки!

В то время как король Фердруго восхищался своей предусмотрительностью и отдавал подробнейшие распоряжения относительно завтрашней казни, капитан Горги вел переговоры относительно «Адуляра». Перекупщик, к которому он обратился, сколотивший себе солидное состояние на контрабанде товаров из Зингары в Аргос и обратно, смекнув, что деньги требуются как можно быстрее, назначил смехотворную цену, чуть ли не в два раза ниже реальной стоимости парусника. Проценты же назначил огромные. Разгневанный Горги хотел было хлопнуть дверью, оскорбившись за свой корабль так, словно тот был человеком, больше того, его другом, которого унизили в его присутствии. Но ему вспомнились настойчивые просьбы Шумри сегодня утром — заложить парусник за любую цену, так как чутье подсказывает ему, что казнь состоится скоро и они рискуют не успеть. Скрепя сердце Горги ударил с наглым контрабандистом по рукам, не решившись терять время в поисках иных, более порядочных покупателей. Правда, он обговорил за собой условие, что в течение одной луны имеет право выкупить «Адуляр» обратно.

Осторожный и хитрый матрос, которого капитан послал вчера к тюремным воротам, чтобы «вынюхать обстановку», вернулся с плохими вестями. Судя но всему, подкупить охрану будет очень трудно либо совсем невозможно. Солдаты запуганы до смерти и подозрительны, как сторожевые псы. Ему едва-едва удалось унести ноги…

С его словами неожиданно совпали невразумительно-слезные просьбы Рыжика не пытаться подкупить охранников и их начальство, вообще не приближаться к тюремным стенам, так как каждый подозрительный человек будет немедленно схвачен. Когда ошеломленный Шумри попытался выяснить, на чем основаны ее предостережения, девочка сослалась на сон, который ей приснился ночью, очень четкий и очень страшный.

— Мне приснилось, что я пробралась к Конану в клетку, тайно, — рассказывала девочка, взволнованно расширив глаза, — чтобы помочь ему убежать… И вошел какой-то человек, очень страшный. Сначала он кричал на солдат, что они заснули на посту, а потом увидел меня… О… Он схватил меня за волосы, это было так больно! — Она передернулась худеньким тельцем. — Он кричал, что сожжет меня, потому что я помогаю чернокнижнику… Он кричал, что всякий, кто попытается подкупить охрану, будет убит… Я уже думала, что не увижу вас больше — ни Волчка, ни тебя, ни маму… Но тут Конан очень громко закричал и стал трясти решетку своей клетки. Тот человек от страха выпустил мои волосы, и мне удалось убежать…

Шумри относился серьезно и к снам, и к предчувствиям, и к намекам судьбы, как к чужим, так и к своим собственным. (В этом он, несомненно, походил на королеву Зингарскую.) Поэтому слова дочери еще более усилили его беспокойство и тревогу, и без того сгущавшуюся с каждым днем.

Теперь у них было много денег, но на что их тратить, если подкуп невозможен?.. Горги недолго мучился с этой проблемой: пользуясь своими знакомствами в среде моряков, он договорился с одним из владельцев маленького баркаса, вручив ему крупный задаток, что в случае удачного побега киммерийца из тюрьмы тот доставит его вместе с друзьями в Аргос.

Также было куплено несколько отличных коней для тех, кто выразил желание принять участие в спасении киммерийца (среди них был и смешливый помощник капитана Мейч), несколько шпаг и мечей (для тех, кто любил и умел с ними обращаться). Не было забыто и об оружий для Конана. В коне он не нуждался, так как вряд ли можно было найти скакуна лучше его дареного вороного красавца.

После долгого дня, наполненного срочными делами, приготовлениями, сжимающей сердце тревогой, Шумри заснул очень поздно. Ему показалось, что всего лишь несколько мгновений парил он, отдыхая, в темных небесах сна, как был разбужен горячим детским шепотом.

— Проснись скорей! Проснись! — Рыжик трясла его за плечо.

Глаза ее горели зеленоватым огнем, и в первый миг, едва открыв веки, Шумри вздрогнул. Впрочем, страх был мимолетным, так как он давно уже заметил эту особенность взгляда дочери и привык к ней. Правда, на этот раз сведение было ярче, чем обычно. Возможно, причиной тому служило сильное волнение.

Приложив палец к губам, он соскользнул с постели, стараясь издавать как можно меньше шума, чтобы не разбудить Илоис. Выйдя за дверь с дочерью, он наклонился к ней и тихо спросил:

— Опять страшный сон?..

— Опять! — выдохнула она. — Мне снилось, что я побежала к тюремной площади, было очень темно и поздно, совсем пустые улицы… Все вокруг спали, но с площади раздавался какой-то стук. Я подошла поближе и увидела, что какие-то люди машут топорами и что-то высокое, белое поднимается от земли…

— О, пресветлый Митра! Неужели они решили уже сегодня… — Не договорив, Шумри бросился одеваться.

— Я с тобой! — пискнула девочка, когда он, набросив на плечи плащ, шагнул к выходу.