Длинная металлическая цепь с увесистым шаром на конце обвила ногу варвара и заставила остановиться на месте. Кто-то из зингарцев с силой пустил шар с цепью по низу, и, повинуясь силе инерции, звенья замотались в несколько слоев вокруг голени Конана.

– Кром! – прорычал киммериец, и его алебарда взмыла в воздух, чтобы обрушиться на оковы, неожиданно выросшие на ноге. Но мощный удар не перерубил крепкие звенья, лишь брызнул во все стороны сноп ярких искр, а гвардеец, державший цепь с другой стороны, рванул ее на себя, отчего варвар снова пошатнулся, однако смог удержать равновесие.

Дальнейшее произошло стремительно. Подвижность Конана оказалась ограничена, и внимание на несколько мгновений было отвлечено. Он не мог наклониться, чтобы распутать металлический узел, и был не в состоянии перемещаться так же легко, как раньше; внезапно раздался легкий свист, и на киммерийца обрушилась влажная сеть, опутав сотнями мелких тугих ячеек. Он невольно пригнулся, напряг все мышцы и попытался освободиться, взмахивая мощными руками, но в это время сокрушительный удар, обрушившийся сзади ему на голову, заставил его застыть на миг и зашататься. Удар чем-то тяжелым повторился еще раз. Руки варвара продолжали сжимать оружие, но все плыло перед его глазами. В третий раз точно тяжкий молот врезался в его затылок. Лицо Конана исказила мучительная гримаса, почва стала уходить из-под его ног, сознание заволокла тьма, и в один миг он удивительным образом перенесся в кузницу своего отца. Мощные руки отца сжимали огромный молот, точно такой же, какой несколько раз обрушился на его затылок, и отец безостановочно бил по длинной полосе раскаленного металла; раздувались мехи, звенела наковальня, а отец все бил и бил по мечу молотом, сбрызгивая порой клинок кровью черного петуха и соком киммерийской омелы, для того чтобы волшебный состав помог проявиться магическим рунам на острие грозного оружия…

Головная боль, умерившаяся было во время забытья, разыгралась снова, стоило киммерийцу открыть глаза. Он попытался поднести руки ко лбу, но не смог этого сделать. Тяжело брякнуло железо, и он заметил на запястьях оковы. Мощные браслеты стягивали руки варвара, а от браслетов в стороны устремлялись толстые черные цепи с продолговатыми, слегка изогнутыми звеньями.

Конан не мог бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как на морском берегу его несколько раз ударили сзади по голове. Сколько времени он провел в забытьи? Несколько мгновений? Тысячу лет? Один день?

Тяжелые кандалы все же позволили киммерийцу привстать на холодном каменном ложе и оглядеться вокруг. Видимо, его били после того, как он потерял сознание. Ушибленные места сразу дали о себе знать – стоило ему только повернуться, как в тело в разных местах словно впились раскаленные щипцы. Один глаз так заплыл, что варвар ничего им не видел.

Но другой глаз увидел низкий потолок над головой, два полыхающих факела на стенах и основательную металлическую дверь в десятке шагов от грубого ложа, на котором он очнулся. Однако в тесном каменном мешке, служившем ему темницей, Конан не смог обнаружить даже небольшого оконца.

Горло киммерийца пересохло от жажды. Даже губы, казалось, потрескались, и стоило ему лишь открыть рот и крикнуть:

«Воды!» – как в уголках рта выступили маленькие капельки крови.

Да и вместо крика из горла лишь вырвался сдавленный хрип, какое-то невнятное скрежетанье. Приступ кашля заставил могучую грудь варвара содрогнуться, но после этого он повторил попытку, и на этот раз голос, не раз покрывавший лязганье металлического оружия и дикие хрипы во время схваток, зычно прорезал абсолютную тишину:

– Есть тут кто-нибудь? Дайте воды! Воды, чтоб на вас упал темный взгляд Крома!

Конану пришлось крикнуть еще несколько раз, прежде чем глухо звякнул засов двери и на пороге показался толстый зингарец в черной тунике, за спиной которого виднелись два рослых молодых мужчины с алебардами, судя по всему, это были охранники и тюремщик. «Как должно быть, они боятся меня, – невольно отметил про себя варвар, – если сначала заковали в кандалы так, что нет никакой возможности даже встать, а потом еще и заходят в темницу целой компанией, да еще с оружием».

– Чего ты орешь, Ночной Губитель? – сурово спросил толстяк. – Зачем оскверняешь своими воплями чертоги герцога Фредегара?

– Во-первых, я тебе не Ночной Губитель, ослиное ты брюхо, – спокойно отозвался киммериец. – Во-вторых, принеси мне воды. Если ты этого не сделаешь, я накормлю тебя солью, свяжу и несколько дней не буду давать пить.

Губы тюремщика скривились в злобной улыбке, и он прошипел:

– С огромным удовольствием я напоил бы тебя расплавленным оловом. Принес бы целую кружку и влил всю ее целиком в твою поганую глотку! Но боги не дадут мне этого сделать. О, как я просил богов, чтобы они дали мне возможность собственноручно убить Ночного Губителя! Но, к моему сожалению, тебя казнит палач на площади. Не знаю еще, какую казнь тебе назначит герцог Фредегар, да освятит Всемогущий Митра его славное имя, но я обязательно приду посмотреть на твои мучения. Вся Херрида придет на площадь Мертвеца в тот день, когда тебя будут казнить.

После этого толстяк с достоинством развернулся, и дверь за ним с грохотом захлопнулась. Конан уже подумал, что ему так и не удастся утолить жажду, но снова стукнул засов, и один из вооруженных гвардейцев принес глиняный кувшин. Вода в нем оказалась теплой и затхлой, но варвар выпил ее с таким наслаждением, точно ощущал на губах аромат какого-нибудь старинного аквилонского вина. Потом другой охранник принес миску, на дне которой лежала большая лепешка, придавленная куском холодного мяса.

– На тебя хочет посмотреть герцог, да освятит Всемогущий Митра его славное имя! – почтительно понизив голос, пояснил зингарец. – Только поэтому ты имеешь право подкрепиться… Пока светлейший герцог не вынесет тебе приговора и тебя не потащат на казнь, тебя придется кормить.