— Я... — начал Конан. Запнулся. Прочистил горло. Нет, что-то он должен сказать, как-то оправдаться перед богом, но не понятия не имел — что и как. — О Бел, я... никогда, не думал, что ты... такой.

— Какой — такой? — живо поинтересовался Бел. — Я все-таки бог, друг мой Конан. Я могу быть каким угодно. В зависимости от настроения и ситуации. А мое настроение и нынешняя ситуация таковы, что... Г-хм... По сути, подземный коридор и скрадывающий фигуру и лицо плащ ничем не хуже прочего. Я — покровитель воров; тьма — моя одежда, многоликость — мой щит, хитрость — мое оружие... Хочешь, я предстану перед тобой в образе ослепительной красоты девы, от одного взгляда на которую ты забудешь обо всем на свете?

Не дожидаясь согласия или протеста, Бел шевельнулся в своем кресле, и капюшон сам собой упал с его головы. Но вместо лица обещанной девы киммериец увидел лишь клубящуюся тьму, из которой на него глядел один-единственный, желтый, с черным вертикальным змеиным зрачком глаз. И столько холода, столько нечеловечности было в этом взоре, что северянин, невольно отпрянув, вскрикнул.

В следующий миг капюшон таинственным образом снова оказался на месте, и варвар услышал спокойное:

— Я пошутил, друг мой Конан. Сегодня у меня нет настроения принимать облик глупой похотливой бабы. Настроение у меня совсем другое... Но не бойся. Пока я не хочу пугать тебя и причинять тебе зло... Пока.

— Так что же, о Бел, тебе надо? — сквозь зубы проговорил варвар. Никогда еще ему не приходилось беседовать с богом, и поэтому он ощущал себя беспомощным листком в объятиях осеннего ветра.

— Ты обидел меня, друг мой Конан, — быстро ответил Бел, точно ждал этого вопроса. — Обидел и рассердил. Без повода, без причины. Я

— бог, но я чем-то похож на вас, на людей. Я люблю, когда любят меня. Люблю, когда мне молятся, приносят жертвы. Когда меня уважают, короче говоря. Асгалунские воры и зуагиры-кочевники почитают меня чуть ли не за верховное божество, и поэтому я помогаю им. Иногда. Если есть настроение. Бог, которому не поклоняются — не бог. А что делаешь ты, Конан из Киммерии, шадизарский вор? Ты, вор, воруешь у того, кто покровительствует ворам! И как, ты думаешь, должен я поступить с тобой? Похвалить за храбрость и смекалку и одарить по-божески? А, Конан?

Бел усмехнулся; но не было веселья в этой усмешке: ледяным гневом сквозило в ней. Конан съежился в кресле, инстинктивно пытаясь сделаться как можно меньше и незаметнее. С неожиданной ясностью северянин вдруг увидел конец своей жизни: он на века останется здесь, в этом призрачном подземелье, в компании темного божества... а на утро остывшее тело варвара найдут в комнатенке трактира «Кровавые кони». И никто, ни одна живая душа не узнает, где, как и за что умер славный воин из Киммерии.

От горечи и бессилия ему захотелось плакать, но он сдержал комком подступившие к горлу рыдания. Все же что-то осталось у него от прежнего Конана, крохи, тень, след на прибрежном песке — но осталось. Поэтому он вскинул голову и спросил, постаравшись, чтобы голос его звучал твердо:

— О Бел, ты хочешь наказать меня?..

— Наказать? — засмеялся Бел. — Неужели ты еще не понял, что уже сам себя наказал? Ведь ты отдал принадлежащий мне посох тому, кто нанял тебя украсть его. Как ты там сказал бедному глупому сторожу в храме, — мол, должен положить в хранилище самое ценное, что у тебя есть? Рубин, мол, должен отдать Белу, так было? Что ж, друг мой Конан, все так и вышло. Ты украл мой посох и — слушай внимательно! — вместе с ним отдал самое ценное, что у тебя есть... Догадываешься, что именно?

Конан до боли сцепил пальцы — так, что побелели костяшки. Теперь истина открыла ему свой уродливый лик.

— Я... — выдавил он из себя. — Я отдал... свою... храбрость, о Бел...

— Соображаешь. — Бел наклонился вперед; на этот раз под капюшоном мелькнула хитрая лисья морда — мелькнула и пропала. — Да, я покровительствую ворам, Конан. Но красть у себя я не позволю никому. Всякий, кто посягнет на мою собственность, должен искупить вину. Иначе я перестану быть богом. — Голос его стих и превратился в шепот ночного ветра в зарослях. — Но я не хочу карать тебя, Конан. Чувства мести, так уж получилось, я лишен напрочь. Ты оступился — и проиграл. А я люблю игры. Игрок я, понимаешь ли... Давай же, друг мой Конан, сыграем в одну игру. Если выиграешь — получишь назад свою храбрость. Если же нет, то — сам понимаешь... Итак?

Бел выжидательно умолк. Потом, не дождавшись ответа, неожиданно рявкнул:

— Хочешь искупить свой грех? Хочешь, чтобы я простил тебя? Хочешь вернуть, что потерял?

Новая волна ужаса захлестнула киммерийца. Впереди лишь неизвестность, новые лишения и очередные опасности, если он согласится...

Однако на пути этой волны встал мол здравого рассудка: если он не рискнет и откажется от возможности вернуть прежнего Конана, то дни свои закончит в какой-нибудь канаве — безвестным бродягой, бесхребетным трусом, спившимся попрошайкой. В конце концов, лишь с помощью собственной храбрости и отваги Конан мог достигнуть чего-нибудь в этой жизни; без смелости и мужества, без дерзости и бесстрашия он никто, как и тысячи обыкновенных людишек...

Поэтому он отыскал в душе немного гордости и выдавил из себя:

— Хочу, о Бел.

Бог воров вновь откинулся на спинку кресла.

— Да, я знал, что ты не совсем пропащий человек, Конан. Ты согласился, даже не спросив, что именно я тебе предлагаю... Это хорошо. Молодец.

Он умолк. Рукав черно-туманного плаща завис над столом, из него показались пять длинных, тонких, многосуставчатых пальцев и принялись легонько, задумчиво постукивать по каменной столешнице. Бел о чем-то размышлял. Вяло, как свежий мед, текло время.