Третий громко закричал, призывая кого-нибудь на подмогу, и смело бросился на киммерийца. Мечником он оказался ни на что негодным — сила туранцев в конном строю.

Конан свалил его парой ударов и оглянулся по сторонам в поисках врагов.

И тут с диким гиканьем в оазис ворвалась орда хауранцев, ударив неожиданно по рассеявшимся по всему лагерю и уже предвкушающим победу туранцам. Слишком поздно взревел рог, собирая под командирским значком занятых грабежом солдат.

В следующий миг сигнальщик упал, захлебываясь собственной кровью. В один момент победа туранцев стала их полным разгромом.

Со смертью сотника битва превратилась жестокую бойню, где туранцам отводилась роль жертвенного скота.

Ни один из них не ушел живым с поля боя.

Шемиты были угрюмы и далеки от мысли ликовать по поводу победы — их осталось так мало. Пока караванщики занимались своими ранеными, хауранцы развлекались грабежом.

С серьезным, деловитым видом они, как трудолюбивые пчелы, переходили от тела к телу, если надо, то добивая раненых туранцев коротким ударом кинжала по горлу, и раздевали трупы почти догола.

За добрые туранские доспехи всегда можно получить хорошую цену. Они обрезали большие пальцы рук своих врагов, нанизывая их, словно бусы, на длинные нити — свидетельство их воинской доблести.

Шемиты отводили взгляды, но с терпением относились к дикарским обычаям своих союзников. Немногочисленных раненых соплеменников, если те не могли подняться на ноги, хауранцы добивали с тем же холодным равнодушием.

— Ты жив, киммериец? — Конан медленно повернулся на голос Товия. — Благодарю, ты спас мне жизнь.

— Как ты узнал, жрец, что это я? — хрипло спросил его варвар.

Старый Товий печально улыбнулся.

— Ты что-то кричал на своем языке.

Конан кивнул, теряя к разговору интерес, заметив приближение Варуха и принцессы в окружении нескольких воинов.

— Ты храбрый человек, Конан, — отплевываясь кровью, сказал шемит. — Я видел, как ты дрался… там, один. — Он неопределенно махнул рукой. — Возьми любых трех лошадей, Конан из Киммерии, и зерна, сколько смогут они унести. Чем еще мы можем тебя отблагодарить?

— Этого будет достаточно, — коротко ответил варвар.

— Куда ты направишься, Конан? — спросила Мерова, и голос девушки предательски дрогнул.

— Пока еще сам не знаю… Сперва доберусь до ближайшего селения зуагиров, а там будет видно.

Принцесса и Варух многозначительно переглянулись.

— Ты мог бы пойти с нами, Конан. Помоги нам доставить груз в Замбулу. Клянусь, мы не пожалеем золота, чтоб расплатиться с тобой. Нас осталось так мало, а впереди еще столько опасных переходов. На счету каждый меч, но о таком великом воине, как ты, мы не смели бы даже мечтать.

Конан серьезно задумался над предложением шемита, взвешивая все за и против.

«Сейчас меня по всей пустыне ищут туранцы и будут искать еще долго. А меньше всего, где меня могут ждать — это в Замбуле. Отличная мысль!»

— Если ты согласишься, Конан, то кроме золота я смогла бы добавить и кое-что от себя… — вставила Мерова с загадочной улыбкой.

«Звучит многообещающе», — ухмыльнулся про себя киммериец.

— Хорошо, вы можете рассчитывать на мой меч, — ответил он.

— Рад, что ты с нами, Конан. — Варух протянул руку, и варвар крепко сжал ладонь шемита, под одобрительный гомон караванщиков.

Стервятники сидели поодаль на барханах, и нетерпеливый вид хищников, никак не вязался с низкими свинцовыми облаками. Убитых вывезли в пустыню — пройдет совсем немного времени, и пески надежно спрячут их тела, об остальном позаботятся солнце и ветер.

Эту ночь и последующие Конан провел в шатре принцессы, тайно проникая туда под покровом темноты.

Два дня таинственная улыбка не сходила с лица киммерийца, на что Варух неодобрительно что-то ворчал и не спускал с варвара подозрительных глаз, но, несмотря на все старания, поймать Конана с поличным так и не смог.

Два дня ушло на сборы и залечивание ран. Но вот, наконец, караван смог выступить, и длинная цепочка верблюдов еще задолго до рассвета потянулась из оазиса.

Рассвет застал их в пути, когда уже скрылись из виду сиротливые силуэты стройных пальм. Удивительно чистое высокое небо излучало сухой нестерпимый зной. Солнце отражалось от раскаленных белых песков и слепило глаза. Рассеявшаяся к полудню облачность над горизонтом открыла вид на бескрайнее море пустыни, где край земли сливался с небосводом через зыбкое, постоянно меняющее форму и потому обманчивое, призрачное марево.