Уцелевшие англичане — большинство из них побросали ружья и даже скинули тесные мундиры, мешавшие бежать, — шли через лес, вздрагивая при каждом шорохе и вслушиваясь в дикие крики, доносившиеся из темноты: победители добивали раненых солдат короля.

— И на смертном одре ужасный индейский вой будет греметь в моих ушах… — тихо сказал один из солдат, оглядываясь назад. [23]

«Ведь говорили же его превосходительству, что привычная тактика против «голых дикарей», — с горечью думал интендант экспедиционного корпуса, которому повезло выйти из боя живым и даже не раненым, — это то же самое, что заставить корову гоняться за зайцами… «Возможно, вашей американской милиции эти дикари и впрямь кажутся грозным врагом, но смешно думать, будто они представляют опасность для дисциплинированной регулярной королевской армии» — так он мне ответил, когда я высказал ему свои опасения насчёт того, что наше продвижение могут задержать «засады индейцев, они постоянно их устраивают и стали весьма искусны в этом деле; а войска ваши будут растянуты в тонкую нитку длиною около четырех миль и не защищены от нападений с флангов, так что нитка эта может оказаться разрезана на несколько кусков, и они не успеют подтянуться на подмогу друг другу». [24] И вот результат: полторы тысячи убитых при ничтожных потерях неприятеля, которому достались вся наша артиллерия и обоз. Французы захватили документы с нашими дальнейшими военными планами, и об атаке на форты Ниагара и Карильон можно забыть — там нам приготовят очень тёплую встречу. И что теперь? Ждать генерального наступления врага, воодушевлённого своей блестящей победой, и прорыва огромных индейских орд к нашим незащищенным приграничным поселениям? Какая глупость, какая глупость…».

Этого интенданта разбитой армии звали Бенджамин Франклин.

Европу первой половины восемнадцатого века сотрясали бесконечные династические войны. Англия и Франция беспрерывно воевали друг с другом, и причины этих войн, эхом отзывавшихся вооружёнными столкновениями в Северной Америке, были так сложны и запутаны, так тесно увязаны с династическими спорами королей и королев, что «вряд ли на сотню простых людей находился хоть один, способный разобраться в этих тонкостях». [25]

Перекраивалась карта, передвигались границы, на престолах сменялись монархи, и к старым участникам большой игры присоединялись новые. Из дремотной берлоги выбрался русский медведь, примерил европейский кафтан и, зализав рану, оставленную ему нарвской рогатиной, порвал пасть шведскому льву, затосковавшему по лаврам завоевателей-викингов. Европа удивилась, с опаской приглядываясь к медведю и тут же прикидывая, какой на него ставить капкан. А тем временем в недрах дряхлевшей и рассыпавшейся Священной Римской империи вырос прусский хищник Фридрих, быстренько причесал Австрию и отобрал у неё Силезию. Фридрих II сумел создать первоклассную армию, на достигнутом останавливаться он отнюдь не собирался, и Британия решила, что король Пруссии — это именно тот, кто сумеет основательно пообломать зубы Франции и отбить у неё охоту посягать на английские владения и оспаривать британские претензии на мировое господство. Туманный Альбион обещал Фридриху денежную помощь — только денежную, так как свои вооружённые силы Англия намеревалась использовать для того, чтобы поставить точку в столетнем споре с Францией за колонии: в первую очередь — за Северную Америку. В Европе завязывался узел войны, которой фактически суждено было стать первой мировой войной, и первые искры этой войны немедленно разгорелись жарким пламенем на североамериканском континенте.

Английский план предусматривал удар по долине реки Огайо — захват этой долины позволял создать плацдарм для дальнейшего продвижения к берегам Великих озёр с тем, чтобы отсечь Канаду от Луизианы и разорвать французское кольцо, окружавшее английские владения. Одновременно готовилось взятие Нуво-Руана, занозой торчавшего между двумя английскими колониями атлантического побережья — Виргинией и Массачусетсом, — а затем высадка в Акадии, которая на английских картах называлась Новой Шотландией. Для этого Англия готовила флот и войска, и в этом ей удалось опередить Францию. По численности населения своих американских колоний соперничавшие державы были примерно равны, однако на стороне французов было одно серьёзное преимущество: давний союз с ирокезами — «римлянами лесов». Отношения же англичан с индейскими племенами оставляли желать лучшего: заносчивые бритты попросту истребляли туземцев, энергично захватывая их земли, и поэтому ко времени решительного столкновения с Францией у англичан уже не было сколько-нибудь многочисленных союзников-индейцев. И именно это обстоятельство стало роковым для экспедиции генерала Брэддока.

Однако война только начиналась…

1757 год

Над бухтой Мангатан-Бэ растекался пороховой дым.

— Бу-бу-у-х…

Очередное ядро с рокочущим гулом описало пологую дугу и шлёпнулось в воду, не долетев до форта, выстроенного на маленьком островке. Следующее с грохотом врезалось в каменную кладку рядом с амбразурой — внутри орудийного каземата взметнулась белёсая пыль.

«Англичане бьют уже четыре часа, — подумал майор Луи Рембо, отряхивая мундир, — а с внутренних стен всё ещё сыплется извёстка и каменная крошка. Пора бы уже ей и перестать сыпаться, сколько можно?». Мысль эта была нелепой и несвоевременной — об этом ли должен думать комендант форта под огнём? — но она пришла в голову Луи сама по себе, и майор ничего не мог с этим поделать.

Пушки английских фрегатов — более двух сотен стволов — пятый час метали снаряды, чтобы сравнять с землёй упрямый форт или хотя бы заставить замолчать его орудия. Рембо отвечал неприятелю всего из семи двадцатифунтовых пушек — жители Нуво-Руана называли его приземистый округлый форт «семиглазой башней», — но пока стреляла хоть одна из них, бравые британцы не рисковали подставлять под картечь переполненные шлюпки с десантом. Англичане выпустили уже несколько тысяч ядер, однако, несмотря на многочисленные попадания, «семиглазая башня» держалась: толстые стены форта были сложены из прочных каменных глыб, а попасть в амбразуру — это надо очень постараться. За всё время обстрела англичанам всего лишь дважды удалось это сделать: первый раз ядро угодило в амбразурную щёку и выбило из стены веер острых гранитных осколков, поранивших нескольких солдат и оставивших без глаза лейтенанта Бертье; второе ядро скользнуло по телу орудия и оторвало голову канониру, проверявшему прицел.

С лязгом распахнулась дверца калильной печи. Крякнув, усатый солдат длинными щипцами вытащил из неё пышущее жаром чугунное ядро и втолкнул его в жерло орудия; второй солдат, орудуя банником, забил ядро в ствол. Пыхтя от натуги, солдаты подкатили пушку к амбразуре. Майор Рембо проверил наводку и махнул рукой бомбардиру, стоявшему наготове с дымящимся пальником.

— Пли!

Орудие подпрыгнуло. По ушам хлестнул гром выстрела.

«Калёные ядра, — подумал комендант форта, — отличная штука против кораблей…».

На судах неприятеля не единожды вспыхивали пожары, но англичане, стоя на якорях, били и били по упрямому форту. У них просто не было другого выхода: высадку следовало производить прямо в сердце Нуво-Руана — на остров Мангатан, а подход к нему прикрывала «семиглазая башня». Конечно, они могли бы без помех высадиться вне досягаемости пушек островного форта, но на Мангатан всё равно посуху не попасть — так или иначе придётся переправляться через Гудзон. К тому же у англичан была хорошая память: они не забыли, что случилось здесь без малого семьдесят лет назад, и знали, что берега Мангатан-Бэ кишат индейцами-сенека. Осаждавшие Нуво-Руан с суши виргинские и массачусетские ополченцы который день вели с ирокезами перестрелку, но так и не смогли блокировать город.