— Хуже, ваше величество, — господин посланник состроил кислую мину. — Они не признают более власти короля и намерены отделиться и жить по своему усмотрению.

— Печально, — согласилась Екатерина и спросила напрямик: — А я-то тут при чём?

— Его величеству Людовику XVI, — де Жюинье подбирал слова, сознавая важность момента, — хотелось бы, чтобы ваше величество сочло возможным оказать Франции военную помощь. Проше говоря, — пояснил маркиз, плюнув на дипломатические изыски, — не сможете ли вы послать в Америку своих солдат?

«Вот как! — мысленно ахнула Екатерина, бросив быстрый взгляд на шевельнувшуюся портьеру, скрывавшую дальний угол кабинета. — Ай да король Людовикус — моих солдат ему подавай!».

— Подумайте, ваше императорское величество, — продолжал посол Франции, — эти проклятые бунтовщики злоумышленно покусились на божественное право королей — он не признают власти своего монарха! Опасный прецедент, ваше величество, — что бы вы делали, если бы Сибирь вздумала вдруг стать самостоятельной, отделившись от прочей части вашей империи стеной Уральских гор? С бунтовщиками следует поступать без пощады!

— Я знаю, как надобно поступать с бунтовщиками, — холодно заметила императрица, — был тут у меня недавно один такой, мужем моим покойным нарёкся… Хорошо, господин посланник, я обдумаю ваши слова — такие дела с кондачка не решаются. Мой ответ вы получите. А пока — не смею вас более задерживать.

Оставшись одна, Екатерина какое-то время сидела неподвижно, напряжённо о чём-то думая, потом повернула голову и сказала негромко:

— Выходи, Григорий Александрович, да садись — в ногах правды нет.

Портьера отдёрнулась. Потёмкин, запахнув парчовый халат, опустился в кресло.

— Слышал?

— Слыхал.

— Что скажешь?

— А послать его подальше, короля французского, — Потёмкин зевнул, обнажив крепкие белые зубы. — Ещё чего не хватало — наших солдат ему подавай! Они нам самим пригодятся.

— А я вот думаю, Гришенька, надо послать русских солдат в Америку.

— Это ещё зачем? — Фаворит недоуменно воззрился на свою царственную подругу. — Что-то я тебя не понимаю…

— А затем, cher ami, что коготок туда неплохо бы запустить — в Америку. Чую, земля эта в будущем большое значение иметь будет — негоже нам в стороне оставаться. Не мясо пушечное продадим мы Людовику, а экспедицию направим, да ещё за чужой счёт! Платы я с брата моего августейшего не потребую — пусть только кормит наше войско и снабжает его, а кое-какие инструкции командиру я пропишу. А ты озаботься подобрать человека толкового для этого дела.

— Ну, матушка, — в глазах Потёмкина блеснуло понимание, — это ты славно удумала! Король французский — не дурак, конечно, однако и мы не лыком шиты. Только вот ещё что: простых солдат туда посылать не след — там леса, холмы да горы с дикарями, читал я кое-что про эту Америку. Егерей надо снаряжать, егерей — они там в самый раз будут!

— Ну, это уже дела военные, тут тебе видней, — согласилась Екатерина.

…Ответ русской императрицы немало смутил маркиза де Жюинье. «Всего полторы тысячи человек, — думал он, — да ещё с оговоркой «с правом действовать по собственному усмотрению в случаях, к интересам Империи Российской касательство имеющих»? Странно всё это… Однако лучше что-то, чем ничего. Лиха беда начало, как сказала императрица».

Господин посланник плохо знал русский язык — где уж ему было понять двойной смысл, вложенный Екатериной в эту пословицу.

Семён Лыков службой был доволен. Мать, узнав, что её младшенького сдают в рекруты, выла в голос, однако на деле всё вышло совсем неплохо. Семён был хоть и мал ростом, но жилист и к тому же смышлён, и потому попал в новообразованную часть русской армии — в егерский батальон. Малый рост Семёна оказался кстати — в егеря не брали солдат ростом больше двух аршин пяти вершков, — а цепкий глаз парня поспособствовал тому, что вскоре Лыков выучился стрелять без промаха и был замечен. Под пулями он побывал ещё во время войны с пруссаками, потом, уже будучи унтер-офицером, послушал, как свистят пули турецкие. Немногословный и рассудительный, Семён Лыков пользовался уважением солдат; уважительно относились к нему и офицеры — в егерских батальонах, в отличие от пехотных полков, умение понимать свой манер и действовать самостоятельно ценилось высоко. Став к тридцати пяти годам отцом семейства, унтер-офицер Лыков исправно тянул лямку, резонно полагая, что служить в егерях лучше, чем гнуть спину на барщине.

Всё переменилось в одночасье. Семён, сидя в тесном трюме французского транспорта и страдая от морской болезни, клял судьбу, закинувшую его неведомо куда — за тридевять земель, в тридесятое царство.

Впрочем, тридесятое царство оказалось не таким уж плохим — леса и луга здесь были похожи на русские. Правда, здесь шла война, и местные жители смотрели на русских солдат неласково. Из-за чего эта война, и кто с кем воюет, Лыков понимал не очень. Офицеры говорили, что в здешних краях завелись мятежники, и матушка-императрица решила помочь королю Франции с ними справиться. Семён слушал, понимающе кивал, но про себя думал, что не всё так просто: не зря старший французский командир, Лафайет, глядел недоверчиво на генерал-поручика Каменского, командовавшего русским экспедиционным корпусом, — это Семён заметил. Егеря в боях почти не участвовали, что не могло не радовать, и унтер-офицер Семён Лыков считал дни, надеясь, что их не навеки забросили на чужбину, и они вернутся в Россию, как только государыня сочтёт, что уже достаточно помогла французскому королю.

Он не знал (и не мог знать) о разговоре между Лафайетом и Каменским — о разговоре, который круто изменит его судьбу.

— Вы превосходно говорите по-французски, генерал!

— Я был волонтёром французской армии во время Семилетней войны, маркиз.

— Ах, вот как? — де Лафайет посмотрел на Михаила Каменского с интересом. — Тогда скажите мне, как старый солдат, что вы думаете об этой войне?

— Я солдат, а не политик, — Каменский пожал плечами, — однако сдаётся мне, что вас не сильно здесь любят, маркиз. Эта война может стать бесконечной.