Запищал ребёнок — он хотел есть, — а за окнами гремели и гремели пушки франглов…

Рене вернулся под вечер и привёл лошадь. Конечно, в былые времена от такой клячи с презрением отвернулся бы не только гордый плантатор, но и последний белый бедняк, но сейчас выбирать не приходилось. Повозка тоже не внушала доверия — её колёса клонились внутрь, как будто собираясь сложиться, однако в сумме это было средство спасения. Уложив Луизу в повозку, Экарлет с ребёнком устроилась за спиной капитана; Рене щёлкнул кнутом, и они тронулись.

Город горел. Временами раздавались глухие взрывы — отступавшие южане подожгли пороховые мастерские. Порывы ветра осыпали повозку снопами искр, Экарлет отмахивалась от них, как от назойливых москитов. Они обгоняли беженцев, бредущих на юг, — на повозку косились, но винтовка за спиной Рене и два его «кольера» — в кобуре и за поясом — отбивали у кого бы то ни было охоту покуситься на драгоценную лошадь.

Зарево осталось позади — беглецов укрыла спасительная темнота, рассеиваемая ярким светом полной луны. Ребёнок уснул, спала и Луиза; мерно скрипели колёса, стучали копыта старой клячи, увозившей четверых людей из Атланты. Куда? Этого они не знали — прошлое ушло безвозвратно.

— Что теперь будет? — повторила Экарлет, зябко поёжившись.

— Что будет? — капитан Мажордом криво усмехнулся. — Нам придётся научиться жить по-новому. После победы франглов…

— Ты думаешь, они победят? — Экарлет всегда обращалась к Рене на «вы», но эта ночь огня и страха сблизила их, и она перешла на «ты».

— Не думаю — знаю. Мы били франглов при Фредериксберге, при Шанселорвилле, у Чикамуги, хотя каждый раз их было вдвое больше, чем нас. Но всякий раз они зализывали раны и шли на нас снова, и стоило нам только однажды споткнуться под Сен-Луи… Север — это машина: страшная, бездушная и могучая. Север не считает людей — он считает изделия заводов и фабрик, производящих пушки и патроны. Северянам плевать на наши обычаи и устои — у них свой обычай и свой бог, имя которому чистоган. Ты думаешь, их волнует судьба негров? — Рене снова усмехнулся. — Да им на них глубоко плевать! На Севере есть отдельные романтики, и даже президент Линкольи из их числа, но не они делают погоду. Наш Юг своим старомодным укладом жизни мешает Северу двигаться дальше — это и есть причина войны, дорогая моя Экарлет. Эта новая война, в которой победит тот, у кого больше денег, вложенных в развитую промышленность, — в этом нам с ними не тягаться. Как бойцы мы дадим франглам сто очков форы, но не мужество и не воинское умение решают исход этой битвы. Мы держались три года, но теперь, когда генерал Шермань взял Атланту и идёт к морю… — и капитан Мажордом безнадёжно махнул рукой.

Какое-то время они ехали молча, а потом Рене вдруг остановил повозку и соскочил на землю.

— Дальше доберётесь сами, — сказал он жёстко, — отсюда дорога прямая. Возьми, — он протянул Экарлет револьвер. — Умеешь с ним обращаться?

— Я креолка. Но подожди, Рене, — Экарлет тоже вылезла из повозки, — куда же ты пойдёшь?

— На фронт. Я артиллерист и, кажется, неплохой. Моряки с потопленного нами при последнем прорыве шлюпа франглов могли бы это подтвердить, если бы пережили нашу встречу.

— На фронт? Сейчас, когда ты сам говоришь, что война проиграна? Зачем, Рене?

— Я креол, — ответил капитан Мажордом, — я не могу иначе.

Экарлет поняла. Она приникла к Рене и поцеловала его. Капитан Мажордом ответил на её поцелуй, но когда он мягко попытался уложить девушку в густую придорожную траву, Экарлет воспротивилась.

— Нет, нет, я так не могу, — зашептала она, оправляя платье, — я ведь не падшая женщина, чтобы прямо вот так, на дороге… Я буду тебе ждать, но сейчас, до свадьбы, не надо… Я люблю тебя, мой Рене, но я не могу. Прости меня…

— А если меня завтра убьют?

— Тогда для меня погаснет свет. Но если я сейчас уступлю твоему желанию и моей слабости, а ты вернёшься, мне потом будет стыдно смотреть тебе в глаза, и ты сам будешь меня презирать. А ты вернёшься, потому что я так хочу!

Рене долго смотрел на неё, затем нежно поцеловал её в губы и слегка оттолкнул.

— Тогда до встречи — жди.

Он уходил по тёмной дороге в лунный свет, а Экарлет провожала его взглядом и тихо шептала: «Вернись…».

1865 год

…Дом печально взирал на мир выбитыми окнами. Франглы разграбили Двенадцать Вязов дотла, переломали и загадили всё, что смогли, и чуть не сожгли старинную усадьбу — хорошо что Экарлет вовремя заметила угли, высыпанные на ковёр в гостиной. И хорошо, что она сообразила швырнуть в лицо солдатам северян свои фамильные драгоценности, а то кто знает, чем бы всё кончилось.

Креолка осталась совсем одна на руинах былого величия Юга. Негры ушли, получив свободу, — Мамушка и Самуэль не в счёт, они привыкли и не представляют себе иной жизни, — и плантация пришла в запустение: поля заросли сорной травой, скот съели, от фруктовых садов осталось одно воспоминание. Надо было жить дальше, но как — этого Экарлет не знала.

Каждый вечер она выходила на дорогу и долго смотрела вдаль: она обещала ждать, и она ждала. Только бы вернулся Рене, а там всё наладится, и снова начнётся жизнь, пусть даже другая — не такая, как раньше. «Только бы он вернулся, — думала девушка, глядя на дорогу. — И он вернётся — я знаю. А как дальше жить, — говорила себе Экарлет О'Хара, — я не буду думать об этом сегодня: я подумаю об этом завтра».

1877 год