Безвыходное положение, в котором оказался Временный Совет, усугубилось его же собственными действиями, переломившими настроение простого народа. Слухи в России имеют свойство распространяться чрезвычайно быстро: известие о том, что «ополоумевшие вояки никак не наиграются в войну, теша свои имперские амбиции, а людям надо спокойно жить», не способствовало повышению авторитета армии, которая и без того не пользовалась всенародной любовью — годы «демократических перемен», когда армию называли «язвой на теле общества» и «чёрной дырой, куда уходят народные деньги», не прошли бесследно.

Ракета «Аскольда» обернулась бумерангом, ударившим по самой России — мало кто готов был стать «новым панфиловцем» и перекрыть бронеходам франглов дорогу к элитным особнякам Талеровки. Отношение людей к происходящему лучше всего выражалось русской пословицей «ворон ворону глаз не выклюет» — на хрена я буду вмешиваться, своя баба ближе к телу. Ни о какой мобилизации не могло быть и речи — отборные дивизии Океанического пакта, присевшие перед прыжком у границ России, ждали только приказа, а в кадровых частях русской армии, ослабленной к тому же замысловатыми реформами, царили разброд и шатание: разговоры о «фашистском военном путче» выбили почву из-под ног патриотически настроенных молодых офицеров, чьи деды воевали с тевтонским фашизмом.

Временный Совет принял ультиматум ОША, одновременно отдав приказ войскам «ни в коем случае не препятствовать выполнению американскими войсками миротворческих функций и всячески избегать конфликтов».

«Наворотили вы дел, ребятки, — с горечью думал Иванов, получив из специального отдела Северного флота результаты расследования ядерного инцидента, с мрачным юмором окрещённого кем-то «аскольдовой могилой», — и сами погибли, и сколько людей погубили. Хотели как лучше, а получилось… Думали одним махом решить все проблемы, а оно вон как вышло. И что теперь?». Ему хотелось изо всех сил врезать кулаком по полированной крышке стола — чтоб до боли, до крови! — да только после драки кулаками не машут. И не время было для эмоций: перед командующим Северным флотом лежали ещё две очень серьёзные бумаги — куда более серьёзные, чем докладная особистов по «аскольдовой могиле».

В первой сообщалось, что через час после взрыва над Парижем в Норвежском море «неизвестной» подводной лодкой был торпедирован авианосец «Сайфуллах Халид ибн аль-Валид», направлявшийся в Персидский залив. Корабль получил четыре попадания и затонул. Дерзость этой пиратской атаки говорила о том, что кому-то стало известно, какой именно груз находится на борту авианосца. Глубина в районе его гибели достигала трёх километров, однако при современной технике и остром желании можно было добраться до внутренностей затонувшего корабля (особенно если знать, что там лежит). Дело попахивало скандалом, но адмирал был уверен, что никакого скандала не будет — он уже не нужен, хотя американцы наверняка припрячут этот козырь на будущее. А сейчас франглы шуметь не станут — они уже добились своего, как явствовало из второй бумаги, лежавшей на столе командующего Северным флотом.

Эта вторая бумага по содержанию напоминала акт о безоговорочной капитуляции. Войскам Северного военного округа предписывалось «содействовать частям ограниченного миротворческого контингента в подтверждение доброй воли, проявленной правительством Новой России, и во избежание повторения инцидентов, поставивших мир на грань гибели». Группы «международных наблюдателей» (со своей вооружённой охраной!) допускались на военно-морские базы, в районы дислокации ракетных войск и авиации дальнего действия, в хранилища ядерного оружия, вырубленные взрывчаткой в холодном граните северных скал. Флоту, в особенности атомным субмаринам, приказывалось стать на прикол «до прояснения ситуации, чтобы не обострять предельно накалённую международную обстановку». А для подслащения пилюли сообщалось, что весь личный состав флота вместе с семьями будет обеспечен командованием миротворцев всеми видами довольствия — мол, не волнуйтесь, вас и накормят, и оденут, и обуют, только не делайте глупостей, ладно?

«Обуют, — с нарастающей яростью подумал адмирал, — они нас уже обули, по самые невыразимые. Давно ли казалось невозможным появление военных кораблей франглов на рейде Севастополя, города русской славы, а теперь они вот-вот войдут в Кольский залив. Эх, ребята, не туда вы свою ракету нацеливали…». Адмирал знал, что будет дальше: его корабли будут захвачены франглами — точно так же, как были захвачены тевтонами боевые корабли французов и англичан в Тулоне и Портсмуте. Открытое неповиновение центру безнадёжно: ему не на кого опереться, штаб флота так и кишит непонятно чьими людьми, и мятежный командующий очень быстро получит пулю в спину — ставки в этой грязной игре уж больно высокие. Да и не может он, русский адмирал, начать свою собственную атомную войну — пусть даже с самыми благими намерениями…

Немного подумав, Иванов достал чистый лист бумаги и набросал на нём несколько строк — адмирал не сомневался, что стены его кабинета нашпигованы «жучками». Потом он нажал кнопку вызова, и на пороге возник офицер-порученец, молодой капитан-лейтенант, чем-то похожий на офицеров императорского флота, которого не было уже восемьдесят пять лет.

— Отправляйся в Ягельную, — приказал командующий, — на «Рюрик». Пусть ждут моего приезда. Будем выполнять приказ Москвы.

С этим словами он встал и подал офицеру листок — так, чтобы тот смог его прочесть.

Порученец молча сложил записку и сунул её в карман кителя. Потом поднял глаза и встретился взглядом с адмиралом. «Не подведи, сынок, — яснее ясного читалось во взгляде старого воеводы, — не меня: Россию».