Когда отец, закончив беседу, растворился в красном свете лавовой реки, Тахор заметил столпившихся на другом берегу огненных спрутов.

Время от времени то один, то другой вздрагивали и воздевали кверху щупальца, словно плакальщицы на похоронах. Они действовали, четко сообразуясь друг с другом, как профессиональные танцоры. У них не было личных разумов, только коллективный, один на всех, вот поэтому движения получались идеально слаженными, Тахор в основном закончил возрождаться. Он чувствовал себя намного лучше, чем когда начинал разговаривать с отцом. Только вот кое-чего все равно недоставало. Тахор взглянул на бедро.

Отсутствовал солидный кусок. И Тахор хорошо знал, где он.

— Эй, я хочу мой кусок мяса обратно! — громко крикнул Тахор через лавовую реку.

Огненные спруты вдруг завертелись, будто флюгеры под вихрем, и панцири их затрещали. А потом один за другим стали лопаться. Тахор торжествующе улыбался. Из лопнувших панцирей вытекала мягкая плоть спрутов, стекая к огненной реке и сгорая в ней навсегда. Тахор захохотал.

Не на того напали! Мясо Тахора не ядовито, но его нельзя переварить. Кроме того, оно отзывается на призыв хозяина и пробивается через все преграды. Съесть мясо Тахора все равно, что проглотить клубок пиявок, не разжевывая.

На берегу, после того, как мякоть огненных спрутов стекала в лаву, оставались маленькие кусочки демонической плоти, которые подползали друг к другу и соединялись, пока не образовали единое целое. Кусок бедра Тахора.

Огненные спруты еще некоторое время подрагивали, но уже не шевелили щупальцами. От жадности каждый из них съел хотя бы по маленькому кусочку от Тахора — и вот теперь все поплатились за это. Кусок бедра Тахора подполз к мертвецам и стал толкать их к лавовой реке.

Это было невыносимо больно. Так же больно, как человеку, когда его четвертуют, но человек может умереть от боли и прекратить мучения, а Тахор умереть не мог. Это был самый ужасный из даров отца — бессмертие. Отец обещал, что когда-нибудь Тахор научится умирать, но пока этого не происходило. Пока он даже не умел терять сознание. И спать тоже не умел.

Кусок бедра Тахора дотолкал первого из спрутов и тот медленно закружился в лаве. Теперь следовало действовать как можно быстрее. Один за другим, благодаря неимоверным усилиям Тахора, мертвецы погружались в лаву, образовывая плавучий мост через огненную реку. Мост относило течением, но достаточно медленно, чтобы мост постепенно приближался к другому берегу.

И в тот момент, когда последний из спрутов погрузился в лаву, мост был полностью выстроен.

Тахор вскочил и бросился к мосту, чтобы удержать его со своей стороны, а навстречу ему поспешила его недостающая часть, изрядный кусок бедра. Перебравшись, кусок сначала прыгнул хозяину на голову, и только потом уже спустился на место и врос.

Боль прошла. Тахор вздохнул с облегчением. Нет, все-таки бессмертие, это не такой уж ужасный дар, каким он, кажется, во время приступов боли. И в некоторых случаях, в общем-то, даже весьма приятен.

Тонкий слой воды, как оказалось, падает на некотором удалении от стены, минуя карниз,

Обезьяна, шедшая по карнизу, вдруг куда-то исчезла, затем появилась вновь.

— Там ход! — сказал Конан.

Обезьяна быстро пробормотала что-то на своем языке и скрылась. Гизелла поторопилась последовать зверьку, она слишком устала чувствовать за спиной пропасть — и снова, как в самом начале, едва не сверзилась в нее.

— Осторожнее! — крикнул Конан.

Гизелла остановилась.

«Так, — сказала она себе, чувствуя сильную дрожь в коленках, — торопиться не нужно. Особенно, когда путь чересчур узкий и скользкий. Это как путь через мост смерти. По обе стороны от которого пропасти на дне которых преисподняя, кругом кривляются и кричат воплотившиеся в уродцев грехи, пытаясь совлечь идущего, а впереди светит прекраснейший образ рая.

— Ну? — нетерпеливо сказал Конан.

— Уже иду, — отозвалась Гизелла.

Она улыбнулась. Значит, не одной ей хочется поскорее оказаться в относительной безопасности! Войдя под водопад, Гизелла почувствовала на теле ледяные брызги. Они соединялись в капли и ледяными дорожками ползли по спине и ниже. Как ни странно, Гизелла даже испытала некоторое удовольствие, Значит не зря Тахор говорил, что она полюбит боль. И даже помощь Тахора не понадобилась. Обезьяна снова высунулась. Гизелла вдруг обнаружила, что дошла. Выход был здесь. Он представлял собой небольшой лаз, в который человеку можно было втиснуться только ползком.

— Ну что там опять такое, принцесса? — спросил Конан.

— Тут ход. Но очень маленький. Где-то на уровне моих колен.

— Ну, так вползай! — поторопил Конан.

— Я не уверена… Я не знаю, как. Если я попытаюсь согнуться, чтобы попасть в него головой, я почти всем весом буду над пропастью, и всей спиной в ледяной воде.

— Ничего подобного. Тебе просто надо остаться стоять на одной ноге. Развернись боком, опусти одну ногу с карниза, присядь и вползай, — объяснил Конан.

Гизелла покраснела. Хорошо, что в красном свете он этого не видит. Какая же она глупая, что не додумалась до этого сама! Она поступила так, как советовал киммериец, с трудом, но все же оказалась на четвереньках в лазе. Преодолев несколько шагов, она вспомнила, что голая, и покраснела еще больше. Он же все увидит! Какой стыд для принцессы!