— Входи, Джо, — сказала она. — Как я и думала, смерть в результате несчастного случая. — Она подняла и повертела в руке стоявшую на столе пустую бутылочку темно-синего стекла. — Он постоянно принимал это снадобье, и я всегда знала, что когда-нибудь он выпьет чуть больше, чем следует.

— А что это у него за бумаги?

— Разве я тебе не говорила? У меня от него просто мурашки по спине бегали: втемяшил себе в голову, что сумеет написать книгу! Вот этой ерундой он и занимался целых полгода. Взгляни, если хочешь.

Женщина рассыпала аккуратную стопку исписанной бумаги по столу и наугад выхватила из нее листок, снизу доверху покрытый безнадежными каракулями, в которых лишь иногда можно было угадать отдельное слово.

— Да ведь это, если и захочешь, не прочтешь!

— Писаки все такие. Ему это страшно нравилось. Я слыхала, как он разговаривает сам с собой — ну и вздор же он нес, скажу тебе! Я-то, конечно, пыталась отвадить его от этого занятия, да все впустую.

— Да уж, видать, он был немного того. Надеюсь, деньги он тебе оставил?

— Естественно.

— Придется позаботиться о похоронах.

— Сперва еще будет дознание и все такое прочее.

— Тебе понадобятся свидетели, которые смогут подтвердить, что он принимал это зелье.

— Еще бы у меня не было свидетелей! Доктор постоянно говорил ему, что он вот-вот загнется, бывало подбирали на улице совсем невменяемым. Один раз его вытащили из какого-то дома на Хелден-роуд. Он почем зря ломился в калитку и вопил, что это-де его родной дом и почему его туда не пускают! Я своими ушами слышала, как доктор Маннинг говорил ему в этой самой комнате, что он доведет себя до могилы. Ой, Джо! Как тебе не стыдно, в самом деле? Вот уж не знала, что ты такой нахал! К тому же сейчас, можно считать, уже воскресенье, так что повремени чуток. Поставь-ка лучше лампу повыше.

Мужчина поднял пылающую керосиновую лампу и водрузил ее на стол рядом с рассыпавшейся грудой загадочных и страшных страниц. Пылающий свет проник сквозь мертвые зрачки в умирающий мозг, и Луциан успел увидеть багровое зарево, которое полыхало над ним, словно где-то в вышине открылась заслонка огромной печи.