Шрифт:
Черт, может, хватит, а? Почему бы не взяться за кого-нибудь еще? Я свое поимел…
Я увяз по уши, ребята, так что отвяньте от меня… Я сыт по горло. Я оплатил свой счет.
Она наступила ему на ногу под столом.
— Эй… С тобой все в порядке?
— С Новым годом, — буркнул он.
— Что-то не так?
— Пойду спать. Пока.
Она тоже не задержалась. С этими ребятами особо не повеселишься… Все время ноют, какая дебильная у них работа… Да и Себастьян начал ее раздражать… Чтобы получить шанс лечь с ней в койку, этому кретину следовало быть поучтивее с самого утра. Если парень ведет себя безупречно задолго до того, как ему в голову придет идея запрыгнуть на тебя, из отношений может что-нибудь выйти…
Он лежал, свернувшись калачиком, на диване.
— Спишь?
— Нет.
— Тебе плохо?
— В 2004 году я скорее всего помру, — простонал он.
Она улыбнулась.
— Браво…
— Еще бы, я уже три часа ищу подходящую рифму… Можно так: в 2004-м стану волком.
— Да-а-а, ты просто гениальный поэт…
Он замолчал. Не было сил играть — он слишком устал.
— Поставь нам красивую музыку, ну ту, что ты слушала тогда…
— Нет. Если тебе уже грустно, не поможет…
— Но ты останешься еще ненадолго, если поставишь свою Castafiore?
— Выкурю сигарету и пойду…
— Договорились.
И Камилла в сто двадцать восьмой раз за эту неделю поставила Nisi Dominus Вивальди…
— Переведи мне.
— Сейчас, подожди… Господь одаривает тех, кого любит, пока они спят…
— Гениально…
— Красиво, да?
— Не зна-а-а-ю… — зевнул он. — Я в этом ни черта не смыслю…
— Забавно… То же самое ты говорил вчера о Дюрере… Но этому нельзя научиться! Это прекрасно и все тут.
— А вот и нет. Думай что хочешь, но этому учатся…
— …
— Ты верующая?
— Нет. Хотя… скорее, да… Когда я слушаю подобную музыку, или вхожу в изумительную церковь, или смотрю на волнующую меня картину — скажем, на «Благовещение», — мое сердце переполняется чувствами, и мне начинает казаться, что я верю в Бога, но это не так: верю я в Вивальди… В Вивальди, и в Баха, и в Генделя, и в Анджелико… [35] Они — боги… А тот, Бог Отец, — не более чем предлог, отговорка… Единственная его заслуга заключается в том, что он всех их — всех! — вдохновил на создание шедевров…
35
Фра Джованни да Фьезоле. Прозвище Беато Анджелико, (ок. 1395–1455). Итал. живописец эпохи Раннего Возрождения.
— Люблю, когда ты со мной разговариваешь… Я как будто умнею на глазах…
— Прекрати…
— Да нет, это правда…
— Ты слишком много выпил.
— Нет. Как раз не допил…
— Ладно, слушай… Красивое место… И гораздо более веселое… Именно это я больше всего люблю в мессах: радостные куски — Gloria, например, они утешают тебя после трагических фрагментов… Все как в жизни…
Долгое молчание.
— Спишь?
— Нет, смотрю, как догорает твоя сигарета.
— Знаешь, я…
— Что?
— Я думаю, тебе стоит остаться. Думаю, то, что ты говорил мне о Филибере и моем уходе, все до последнего слова относится и к тебе… Думаю, он будет очень несчастен, если ты уедешь, ты — залог его хрупкого равновесия, как и я…
— Э-э-э… Можешь повторить последнюю фразу по-французски?
— Оставайся.
— Нет… Я… Я совсем не такой, как вы двое… Нельзя складывать в один сундук тряпки и салфетки, как говорит моя бабуля…
— Ты прав, мы разные, но до какой степени? Может, я ошибаюсь, но, по-моему, мы втроем составляем отличную команду убогих. Ты не согласен?
— Я лучше промолчу…
— И вообще, что такое «разные»? Я не умею даже яйца сварить — и провела с тобой день на кухне, ты слушаешь только техно — и засыпаешь под Вивальди… Твоя байка про тряпки с салфетками — полный бред… Жить вместе людям мешает их глупость, а вовсе не различия… Совсем наоборот, без тебя я бы никогда не сумела распознать лист портулака…
— Ну, теперь ты научилась, и зачем тебе это?
— Еще одна глупость. При чем тут «зачем»? Почему надо все и всегда измерять полезностью? Да мне плевать, пригодится мне это или нет — я теперь знаю, что это такое…
— Видишь, какие мы разные… Что ты, что Филу — вы живете в выдуманном мире, вы понятия не имеете о жизни, не знаете, что это такое — драться за выживание и все такое прочее… Я интеллектуалов отродясь не встречал, но именно такими, как вы с Филу, их себе и представлял…
— А как ты их себе представлял? Он начал бурно жестикулировать.
— А вот так: фью, фью… Ах, маленькие птички, ох, прелестные бабочки! Фью, фью, боже, какие миленькие… Вы прочитаете еще раз эту главу, друг мой. Ну конечно же, дорогая. Я с удовольствием, и на улицу не пойду. Нет-нет, ни в коем случае — там воняет!