Подстать ей и Семен Липкин, выступавший ранее, в течение долгих лет только как поэт-переводчик: тоже печальная примета времени, когда большие поэты вынуждены выступать в этой роли, вспомните хотя бы Осипа Мандельштама! Переводная поэзия, разумеется, обогащается от этого, жаль только, что поэзия нищает! И цикл стихов Липкина в „Метрополе" лишь подтверждает этот тезис: перед нами действительно большой поэт, но, к сожалению, находящийся уже на склоне лет.

Затем следуют подряд три больших прозы: „Прощальные деньки" Андрея Битова, два рассказа Фазиля Искандера „Маленький гигант большого секса" и „Возмездие", а также „Дубленка" Бориса Бахтина. И хотя первые двое по-прежнему глубоки и артистичны в своих новых вещах, я бы на этот раз отдал предпочтение почти дебютанту Бахтину.

В его прозе всегда тяга к литературным реминисценциям. В „Дубленке" он такую реминисценцию даже намеренно прокламирует: эпиграфом к повести взято изречение Достоевского: „Все мы вышли из гоголевской „Шинели". Но, сделавшись приемом, это выводит вещь в целом в новое качество, дает ей другое измерение, наполняет ее воздухом и звуком. И сквозь магический кристалл искусства перед читателем разворачивается действо, маниппея, карнавал человеческой жизни, от которой у нас сжимается сердце и кружится голова. Я беру на себя ответственность сказать, что „Дубленкой" в русскую литература вошел писатель.

В последующей части сборника хочется прежде всего отметить блистательный поэтический цикл Генриха Сапгира, тонкую прозу еще не оцененных у нас по достоинству Аркадия Арканова и Марка Розовского и, наконец, „Страницы из дневника" Виктора Тростникова, серьезнейшая работа которого заслуживает большего, чем упоминание в общем отклике и к ней я постараюсь вернуться в специальной статье.

В конце отдельно помяну цикл полуфольклорных текстов Юза (Иосифа) Алешковского, текстов, давно отделившихся от автора и живущих своей почти мистической жизнью на всех этапах безмерной страны ГУЛаг, а это для любого поэта высшее из признаний и в дополнительных похвалах не нуждается.

Для того, чтобы написать все, что вобрал в себя „Метрополь" нужно было многое осмыслить и пережить, но, и для того, чтобы по-настоящему прочесть все это, от читателя, наверное, требуется то же самое. Поймут ли? Дай-то Бог!

Заранее приношу свои извинения за возможную субъективность некоторых оценок и пропуск целого ряда произведений, заслуживающих, на мой взгляд, особого разбора (к примеру, прозаика Василия Аксенова, выступившего в сборнике с пьесой, и поэтов Юрия Карабчиевского и Юрия Кублановского), но я ставил себе целью написать лишь первый отклик, а отнюдь не рецензию, это, надеюсь, сделают за меня профессионалы.

О Сахарове - Человеке, Гражданине, Ученом - уже сложились легенды. О себе он рассказал сам в своей „Автобиографии", с присущей ему словесной безыскусностью и прямотой. Кроме того, о нем написаны десятки, если не сотни статей, отзывов, эссе, которые вместе с личными его выступлениями в защиту „униженных и оскорбленных" могут дать достаточно емкое представление об этом Великом Человеке Современности.

Поэтому сейчас мне хотелось бы остановить ваше внимание не столько на личности самого Андрея Сахарова (это уже сделала за меня сама жизнь) сколько охарактеризовать среду, атмосферу, обстановку, в какой ему приходится существовать и бороться.

В более чем полувековой истории нашего государства с его жесточайшими средствами репрессий и угнетения „феномен Сахарова" может показаться на первый взгляд необъяснимым. В самом деле, как, каким образом человек, достигший уже в тридцатилетнем возрасте высших ступеней научно-государственной иерархии, увенчанный всеми самыми высокими наградами и премиями страны, принятый на равных в самом узком кругу руководящей верхушки, вдруг разом и навсегда отказывается от всего достигнутого и встает в оппозицию к существующему правительству, лицом к лицу с огромным аппаратом насилия, один на один с гигантским и беспощадным молохом тоталитарного режима?

Если в условиях общества Запада или Третьего мира подобный поступок, вызванный альтруистическими, религиозными или политическими мотивами мог бы вызвать со стороны властей самое большее чувство индифферентной враждебности, то в условиях ожесточенного тоталитаризма, царящего в нашей стране, позиция, занятая академиком Сахаровым связана со смертельным, в самом прямом смысле этого слова, риском для жизни.

В числе лауреатов Нобелевской премии мира и ее нынешних соискателей я мог бы назвать лишь одного, кто осуществлял свою благородную деятельность в примерно равных с Андреем Сахаровым условиях - узника гитлеровских концлагерей Карла Осецкого.

К тому же сейчас, когда никем не избранные власти нашей страны обрушили на лучшую часть советской интеллигенции целый ряд тотальных репрессий, - арестованы Татьяна Великанова, отец Дмитрий Дудко, редакторы журнала „Поиски" Гримм, Сокирко и многие другие, - великий ученый остается единственным человеком, объединяющим все демократические силы не только России, но и Восточной Европы, их символом, их опорою и надеждой.

Свое веское слово он повседневно подтверждает конкретным личным действием. Даже в день, когда гремели фанфары нобелевской церемонии и тысячи жителей Осло в единодушном порыве объединились в факельном шествии в его честь, он стоял перед зданием суда, где судили Сергея Ковалева, и это человеческое бдение было позначительнее многих громогласных протестов на Западе.