Степа махнул рукой, а Иона Овсеич обратился к Малой и сказал, что в одном отношении он все-таки прав: мы должны были заранее поработать с человеком, подготовить его к выступлению, а не полагаться на самотек.

— Откуда ты взял, — удивился Степа. — Я не говорил.

— Не надо отнекиваться, — подмигнул Дегтярь, — я по лицу видел, какие мысли у тебя в голове.

Степа ответил, если по лицу, тогда совсем другое дело, и пообещал, что в следующий раз захватит с собой зеркало: ему тоже интересно сравнить, какие мысли у него в голове и какие на лице.

— Овсеич, — хлопнул себя по колену Иосиф Котляр, — Степан не такой дурак, как ты думаешь!

Избиратели засмеялись, Иона Овсеич подождал несколько секунд, поднял палец и громко произнес:

— Пошутили — хватит, а теперь, товарищи избиратели, перейдем от шутки к делу. У меня есть к вам вопрос: почему Верховный Совет СССР будет состоять из двух палат? Для чего это надо? Или, может, наоборот, не надо и достаточно одной палаты?

— Овсеич, — засмеялся Ефим Граник, — что у тебя за манера: сначала перевернуть вопрос с ног на голову, а потом пусть другие перевернут обратно — с головы на ноги.

На такие слова Дегтярь имел полное право обидеться, но он не обиделся, он ответил Гранику строго по существу: политика и государственное устройство — такая сложная штука, что не всегда сразу видно, где голова, где ноги, а где хвост. Недаром в народе говорят: просунуть хвост, где голова не лезет.

— Это правильно, — подтвердил Ефим, — это очень правильно.

— Ну, — вмешалась Клава Ивановна, — тебе ответили на твой вопрос, а теперь ты отвечай: почему две палаты, а не одна?

— Почему две, а не одна? — повторил Ефим. — Я лично бы сделал одну: там сидят рабочие и крестьяне — здесь сидят рабочие и крестьяне, там трудящиеся — здесь трудящиеся. Что они не поделили между собой?

— Так, — Иона Овсеич забарабанил пальцами по столу, — так. Кто еще хочет? Дина Варгафтик хочет.

Дина Варгафтик сказала, что она не хочет и не поднимала руку, но, так как Дегтярь уже назвал ее, она ответит. В СССР живет много разных национальностей, народов и нацменов, особенно в Средней Азии и на Кавказе. С одной стороны, у всех общие интересы, с другой стороны, каждый имеет свой интерес. Значит, палата Союза — это общие интересы для всего СССР, а палата Национальностей — это, где каждый имеет свой интерес.

— Допустим, — прищурил правый глаз Иона Овсеич. — А как же соединить все вместе?

— О, — вскочил Граник, — я же говорил, что две палаты много.

— И все-таки, — опять прищурился Иона Овсеич, — имеются налицо две палаты. Как же быть с ними? Распустим одну, товарищи избиратели?

Товарищи избиратели сказали, что на такой вариант они не согласны: раз правительство и товарищ Сталин назначили две палаты, значит, надо две.

— Ладно, — Иона Овсеич поднял руку ладонью вперед, — не будем гадать. Отвечаю на поставленный вопрос: коль скоро между обеими палатами возникают разногласия, предусмотрены, во-первых, смешанные комиссии, а во-вторых, совместные заседания. Таким образом, хотя теоретически возможно, но на практике полностью исключается, чтобы не могли договориться. Варгафтик, тебе ясно? А тебе, Граник?

Дина сказала, что ей лично было ясно и раньше, а Ефим заявил, что такие вопросы он на ходу не может решать и ему еще надо подумать.

Как образуются избирательные округа, почему в одном случае депутат выдвигается от трехсот тысяч населения, а в другом — от республик и нацобластей, кто главнее, Совнарком или Верховный Совет, и будет получать депутат зарплату или не будет — на все эти вопросы были даны исчерпывающие ответы, в заключение Иона Овсеич прямо сказал, что сегодня он доволен, а главное, была высокая активность, и 12 декабря, когда советский народ пойдет с бюллетенями к избирательным урнам, в нашем дворе никто не подкачает. Правда, по одному пункту у всех осталась досада: товарищ Сталин дал свое согласие баллотироваться по Сталинскому избирательному округу города Москвы, хотя Сталинский избирательный округ Одессы сохранял надежду до самого последнего дня.

Двенадцатого декабря, ровно в шесть часов утра, когда радиостанция имени Коминтерна заиграла «Интернационал», открылись двери форпоста, и Дегтярь с Клавой Ивановной стали по обе стороны, чтобы люди могли свободно пройти к своим кабинам и урне. Кабины были занавешены плотным ситцем, избиратель имел полную возможность вычеркнуть депутата или, наоборот, записать другого, который ему больше нравится, но большинство даже не хотело подходить к кабинам, а прямо с бюллетенями направлялись к урне.

Первый зашел в кабину Степа Хомицкий, за ним, в ту же самую, протиснулся Граник. Иона Овсеич потребовал, чтобы Ефим немедленно вышел: вдвоем категорически запрещается — никто не должен знать, за кого голосует другой.

— Что значит другой! — возмутился Граник. — Это мой самый близкий человек, я от него не скрываю.

— Даже брат, даже родной брат, — сказал Иона Овсеич, — не имеет права: Конституция гарантирует тебе, и мне, и ему, и пятому, и десятому строгую тайну голосования.

— Хорошо, — уступил Граник, — я с ним посоветуюсь, а потом перейду в другую кабину.