Группа работает со мной до самого вечера: мою кожу превращают в блестящий атлас, разрисовывают руки, а на все двадцать идеально подготовленных ноготочков наносят узоры в виде языков пламени. Вения делает прическу: заплетает огненно-красные пряди в косу, начиная от левого виска, затем поверх головы и вниз к правому плечу. На лицо наносят слой светлого крема, стирая все мои черты, и рисуют их заново. Огромные темные глаза, яркие полные губы, ресницы, от взмаха которых разлетаются искры света. Наконец, покрывают все тело порошком, и я сияю словно окутанная золотой пыльцой.

Потом входит Цинна, что-то неся в руках — вероятно, мое платье, из-за чехла нельзя разглядеть.

— Закрой глаза, — приказывает он.

Я ощущаю шелковистую ткань, скользящую по обнаженной коже, и тяжесть, опустившуюся на плечи. Платье весит, наверное, не меньше сорока фунтов! Я хватаюсь за руку Октавии и вслепую сую ноги в туфли, с радостью обнаруживая, что каблуки у них дюйма на два ниже, чем у тех, в которых меня заставляла ходить Эффи. Пару минут на мне еще что-то одергивают и поправляют. Потом тишина.

— Можно открыть глаза? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Цинна. Существо, которое я вижу перед собой в большом зеркале, явилось из другого мира — оттуда, где кожа блестит, глаза вспыхивают огнями, а одежда из драгоценных камней. Платье — это что-то невероятное! — целиком покрыто сверкающими самоцветами: красными, белыми, желтыми и кое-где, на самых краешках огненных узоров, голубыми. При малейшем движении меня словно охватывают языки пламени.

Нет, я не красивая, я не великолепная, я — ослепительная как солнце.

Какое-то время мы просто стоим и любуемся.

— О, Цинна, спасибо, — шепчу я.

— Покружись, — говорит он.

Я вытягиваю руки в стороны и вращаюсь. Все восхищенно ахают.

Цинна отпускает группу и просит меня походить в платье и туфлях. К ним и привыкать не надо, они гораздо удобнее, чем те, что приносила Эффи. Платье нисколько не мешает при ходьбе, и его не приходится подбирать — одной заботой меньше.

— Ну, значит, к интервью ты готова? — спрашивает Цинна.

По выражению его лица я догадываюсь, что он разговаривал с Хеймитчем. И знает, какая я никудышная.

— Хуже некуда. Хеймитч назвал меня дохлой рыбой. Как мы ни пробовали, ничего путного не выходит. Мне не годился ни один образ из тех, что он предлагал.

Цинна на минуту задумывается.

— Почему бы тебе не быть просто самой собой?

— Собой? Тоже не подходит. Хеймитч говорит, я мрачная и враждебная.

— Пожалуй, да… если Хеймитч рядом, — отвечает Цинна с улыбкой. — Я тебя такой не считаю. Группа тебя обожает, ты даже распорядителей Игр покорила. Что до обычных капитолийцев, то они только о тебе и говорят. Все восхищаются твоей силой духа.

Силой духа? Вот уж не ожидала. Не знаю, что именно он подразумевает, наверное, что я борец, что я храбрая, а не озлобленная и недоверчивая. Да, я не улыбаюсь каждому встречному, но есть люди, которые мне дороги и которых я люблю.

Цинна берет мои ледяные руки в свои теплые ладони.

— Когда будешь отвечать на вопросы, представь, что говоришь с другом у себя дома. А? У тебя ведь есть лучший друг? Как его зовут?

— Гейл, — отвечаю я, не задумываясь. — Только это глупо, Цинна. Я никогда не стала бы рассказывать Гейлу ничего подобного. Он и так все обо мне знает.

— А как насчет меня? Ты не могла бы представить меня своим другом? — спрашивает Цинна.

Цинна, безусловно, нравится мне больше всех, кого я встретила после отъезда из родного дистрикта. Он сразу внушил к себе симпатию и до сих пор меня не разочаровал.

— Да, наверное, но…

— Я буду сидеть в первом ряду вместе с другими стилистами. Ты сможешь меня видеть. Когда тебе зададут вопрос, смотри мне в глаза и говори, что думаешь.

— Даже если то, что я думаю, ужасно? — спрашиваю я, зная, что так и будет.

— В этом случае особенно. Ну как, договорились?

Я киваю. Это уже что-то. Хотя бы соломинка, за которую можно ухватиться.

Нам пора выходить. Как скоро! Интервью проводят на сцене перед Тренировочным центром. Сейчас выйду из комнаты и всего через несколько минут окажусь перед толпой и перед камерами, перед всем Панемом.

Цинна поворачивает дверную ручку, удерживаю.

— Цинна… — От страха я вся трясусь.

— Помни, они уже тебя любят, — мягко говорит он. — Просто будь собой.