Бесфамильному хотелось спустить юбиляра с лестницы, но вместо этого он, как человек мягкосердечный, только болезненно морщился и говорил:

— Статей писать я не буду, а заявление на секцию подавайте, поддержу.

И вот вопрос о юбилее обсуждается на заседании секции. Члены бюро долго мнутся, мямлят, видно по всему, что Салов им совсем не симпатичен. Но так как члены бюро уже много лет знакомы с Саловым и не хотят обижать его отказом, то они, не глядя друг другу в глаза, в конце концов стыдливо принимают решение о юбилее.

Труднее членам бюро было договориться о докладчике. Ни один из них не хотел брать на себя такой миссии. После долгих препирательств докладчиком наконец было решено полагать критика Дармодатского.

— Товарищи! — закричал Дармодатский. — Вы не имеете права. Это нечестно. Да, я приветствовал в свое время творчество Салова, но ведь это же был ранний Садов. А творчество Салова-позднего я отрицаю вообще. Оно вне искусства. Я так и прошу записать мои слова в протоколе.

И вот в воскресный день в Малом зале клуба состоялся злополучный вечер. Большая часть членов секции предусмотрительно захворала и на вечере быть не смогла, та же меньшая часть, которая явилась, чувствовала себя на вечере весьма неловко. Эта неловкость объяснялась главным образом тем, что гости не знали, как держаться с Саловым. Ругать юбиляров не принято, а хвалить Васю было не за что. В результате в кулуарах говорили о чем угодно — о новом костюме юбиляра, его седеющих висках, легковой машине, — только не о его творчестве.

— Что делать!.. Чего нет, того нет, — говорил, балагуря, Салов.

Он был единственным человеком, который не терял присутствия духа на этом не совсем обычном вечере.

На правах юбиляра Салов сидел в президиуме вместе с известными писателями и строил из-за их спины уморительные рожи кому-то в зале.

Критик Дармодатский начал между тем обзор творческой деятельности Салова такой фразой:

— Пошлые, безыдейные рассказы нашего дорогого юбиляра, написанные в свойственной ему развязной манере…

Но даже и такое многообещающее начало не смогло остепенить Салова. Он продолжал резвиться, подавал с места реплики, подмигивал, острил, ставя порой в весьма затруднительное положение председательствующего. Бесфамильный трижды поднимался за столом, давая этим понять присутствующим, что с сегодняшнего юбиляра взятки гладки:

— Разве вы сами не знаете его? Ведь это же Вася!

После критика Дармодатского с чтением дружеских эпиграмм выступил поэт Березкин. То, что термин «дружеский» носил чисто условный характер, свидетельствовала самая добродушная из эпиграмм, которую мы воспроизводим здесь:

— Очепатка в опечатке, — крикнул с места неунывающий юбиляр, — во мне не сорок строк, а все пятьдесят!

Но эта реплика повисла в воздухе. Никто в зале даже не рассмеялся. Драматургу Попову стало жаль юбиляра, и он поднялся на трибуну, чтобы сказать хоть что-нибудь в его защиту.

— Говорят, Салов оторван от нашей действительности, — сказал Попов. — Это не совсем так. Салов жадно стремится узнать жизнь. Совсем недавно я встретил вечером Салова у ворот трамвайного парка. Как, по-вашему, зачем он ходил туда?

Бедный Попов не успел еще открыть рта, чтобы ответить на поставленный вопрос, как Салов поспешил крикнуть в свойственной ему развязной манере:

— Известно, зачем: на свидание с вагоновожатой!

После этой реплики уже никому из присутствующих не хотелось больше заступаться за юбиляра. Список ораторов иссяк, и председательствующий пригласил гостей в соседний зал на ужин.

Поздно ночью писатель Бесфамильный, критик Дармодатский и поэт Березкин ехали домой и обменивались впечатлениями о вечере.

— Вася похож на усатого мальчика, — сказал Дармодатский, — на него даже сердиться трудно.

— А юбилей, по-моему, прошел ничего, — не совсем впопад ответил поэт Березкин. — Жаль только, шницель был плохо поджарен.

А Александр Васильевич Бесфамильный ехал и думал о большом писательском доме, в котором, к сожалению, проживало немало всяких временных и посторонних квартирантов, ловко использовавших в своих целях мягкосердечие и нерешительность хозяев дома.

1951 г.

Возвратившись с работы, Зоя Александровна с трудом узнала свою комнату. Здесь все было перевернуто вверх дном. Ящики комода открыты. Кофты и юбки вытащены из шкафа и свалены в кучу на кровати. Коробка из-под конфет, в которой хранились деньги, опорожнена. У Зои Александровны на глаза навернулись слезы. Ей хотелось крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь. Но она не крикнула. Зачем зря беспокоить соседей, если ей хорошо известно, кто устроил этот разгром?