Слабость и голод давали себя знать, и большую часть времени капитан милиции проводил сидя возле прутьев, тоскливо взирая на проплывающие мимо скальные пейзажи. Кое-где на скалах красовались затейливые надписи, примитивные рисунки углем. Судя по всему, местное граффити развивалось совсем неплохо, хотя о том, что именно писали здешние аборигены, Шматов мог только догадываться. Пыльным рулоном дорога раскручивалась, тряско убегая в прошлое. Каждый метр равнялся секунде, и, глядя на клубы пыли, Потап неожиданно припомнил песню из фильма «Облако Рай». Кажется, там тоже парнишке приходилось уезжать по такой же мертвой дороге. Правда, герой фильма уезжал навстречу светлым надеждам — из тоскливого города и тоскливой жизни. В их случае все повторялось с точностью до наоборот. Они двигались туда, где плен окончательно превращался в рабство, где ожидать чего-либо светлого не приходилось.

Пыль, поднимаемая колесами впереди идущих телег, густо устилала видимое пространство. Она похрустывала на зубах и разъедала глаза, из-за нее ослепительная зелень гор казалась серой и безликой. По прикидкам Шматова пленников в колонне насчитывалось около сотни, и, конечно, конвою было глубоко наплевать на пожелания тех или иных заключенных. Оттого и получилось, что в клетки они угодили разные. Миронова сунули в клетку с Танкистом и Виктором, а Шматов угадал в компанию с президентом «Уральских Сладостей». Но это бы ладно, — значительно больше Потапа угнетала грядущая неизвестность. Колонна продолжала трамбовать дорожную пыль, верблюды со стражей мерно вышагивали справа и слева от повозок. Унылая тряска досаждала не только ранам, но и психике. Куда их везли, зачем?…

Если судить по солнцу, повозки двигались в южном направлении, но собственным ощущениям Шматов доверял больше, чем солнцу, и ощущения эти подсказывали, что о привычном сторонах света пора прочно забыть. Не было больше ни Таиланда, ни Мьянмы, ни России, ни Томусидо, — страна, по которой катили их клетки, принадлежала иным измерениям — возможно, тем самым, о которых поминал Виктор. В этой стране не знали машин и самолетов, понятия не имели о взрывчатой силе пороха, о дальнобойных пушках и ужасах радиации. Немудрено, что любому транспорту здесь предпочитали верблюдов и буйволов. Даже той куцей информации, которой владел теперь Шматов, было достаточно, чтобы понять: дайки воевали исключительно средневековым оружием, а значит, эпоха, в которой они проживали, принадлежала средневековому феодализму. Тем не менее, смешение времен, о котором поминал комендант, сводило на нет все преимущества высокотехнологичного строя томусидиан. Как известно — даже каменным топором можно без проблем изуродовать самый совершенный компьютер. Видимо, что-то подобное наблюдалось и здесь…

Грубый толчок вырвал его из тягостного омута дум. Встряхнувшись, Шматов повернул голову. Повозки сперва встали, потом съехали с дороги, образовав подобие круга. Что-то затевалось и, преодолевая боль, капитан переместился ближе к прутьям. Ему показалось, что среди стоящих на земле людей он видит знакомые лица. Зрение капитана не подвело. В центре круга и впрямь стоял его друг, Серега Миронов. Против него перетаптывался огромного роста детина с приплюснутым широкоскулым лицом. Кажется, назревал поединок и, морщась от боли в спине, Шматов заставил себя приподняться на колени…

Спор вышел из-за пайки, на которую местные аборигены посягнули самым бесцеремонным образом. То есть, произошла обычная вещь: сильные лишний раз отжимали в сторону слабых, лишая их пропитания, а значит, и права на жизнь. Ситуация усугублялась тем, что кроме всего прочего «слабые» были еще и чужими. А потому, когда Виктор потянулся к корытцу с водой, широкоскулый дайк с изуродованным носом попросту перевернул корытце вверх дном, пролив всю воду на деревянные доски арбы. Понимая свое зависимое положение, пленники готовы были примириться с отсутствием пищи, но выдержать отсутствие воды в условиях, когда трескалась от жары кожа и не хватало слюны даже на то, чтобы облизать губы, они не могли. Даже крыса, загнанная в угол, в отчаянии может кинуться на человека, а уж люди, поставленные на грань выживания, совершают порой вовсе немыслимое.

Первым психанул Танкист. Со звериным воем он ринулся на широкоскулого, сходу мазнул пятерней по глазам.

— Нутро вырву, сука!

Увы, подлый удар не прошел, скуластый с легкостью увернулся, в свою очередь выкинул массивный кулак, угодив Танкисту под ребра. Издав стон, бывший зек упал на спину, обхватив живот руками, сипло задышал. Скуластый поднял было руку, чтобы добить возмутителя спокойствия, но в эту секунду с места поднялся Миронов.

— Ша, козырь! Еще шевельнешься, урою!

На этот раз перевода не понадобилось. Смысл его слов широкоскулый понял прекрасно. Судя по всему, забиякой он был тертым, — во всяком случае, появление нового противника его ничуть не смутило. Он с готовностью шагнул вперед, хищно улыбнулся.

Теснота клетки не позволяла им маневрировать, и потому они просто топтались друг против друга, выслушивая подзуживания друзей. Миронов не спешил, решив работать вторым номером, и не прогадал. Скуластый не выдержал долгого топтания и прыгнул вперед, вновь молотнув своим пудовым кулачищем. Он явно метил в голову, и Сергей подыграл ему, по-боксерски поднырнув под летящую руку. Нырнул не просто так, а с ударом, постаравшись встречной атакой пробить пресс противника. Скорее всего, он достиг бы успеха, но в этот самый момент, подчиняясь окрику охраны, буйволы встали. Повозку тряхнуло, повалив на пол обоих противников. Вместо живота кулак Миронова ударил в бедро. Один из болельщиков широкоскулого попытался ухватить Сергея за ногу, но на него с руганью навалился Танкист.

— Убью, падла!..

В бой тут же вступило прочее население клетки, в мгновение ока образовав из людских тел единый рычащий ком. Неизвестно, чем бы все завершилось, но в дело вмешалась охрана. Гортанно крича, всадники спешились с верблюдов и, распахнув клетку, принялись вышвыривать драчунов вон. А еще через минуту кривой меч конвоира поочередно указал на зачинщиков драки.

— Чего хочет это чмо? — Сергей повернулся к коменданту.

Утирая разбитый нос, Виктор гнусаво объяснил: