Риад Халаби приехал в городок почти сразу после того, как мальчишки принесли на наспех сооруженных носилках труп одноклассника и положили его на ступеньки у дверей почты. Страшная весть тотчас же облетела весь поселок, и на площади стали собираться люди. Мать смотрела на мертвого сына, явно еще до конца не понимая, что произошло; четыре человека в форме едва сдерживали разъяренную толпу, чтобы она не устроила самосуд; впрочем, было видно, что они выполняют свои обязанности без особого энтузиазма: уж они-то лучше других знали законы и отлично понимали, что в суде убийцу, защищавшего свою частную собственность, скорее всего признают невиновным. Риад Халаби смешался с толпой и вдруг почувствовал, что оказался в этом городке неспроста, что Аква-Санта должна стать конечным пунктом его долгих изнурительных странствий. Едва разобравшись, что произошло, он без колебаний пробрался в самую гущу толпы и при этом вел себя так естественно, что никого не удивило ни появление незнакомца, ни его сопричастность общему делу. Его словно бы ждали тут. Он подошел к мертвому мальчику, взял его на руки и отнес в дом учительницы, где организовал бдение у тела покойного, которое положил на обеденный стол. Затем он позаботился о том, чтобы сварить кофе, и даже подал его тем, кто остался оплакивать погибшего. Такой поступок не мог не поразить деревенских жителей, которые едва ли видели в своей жизни хотя бы одного мужчину, способного что-то приготовить и вообще хоть как-то управляться на кухне. Ночь он провел рядом с безутешно рыдающей матерью, и от присутствия этого сильного и доброго человека той стало если не легче, то хотя бы чуть спокойнее. Многие соседи, увидев, как он уверенно держится в доме учительницы, решили, что он приходится ей родственником. На следующее утро он помог организовать похороны и опустить гроб в могилу; при этом на его лице была написана такая искренняя скорбь, что сеньорита Инес, несмотря на душившие ее слезы, вдруг поймала себя на мысли, что была бы счастлива, окажись этот человек отцом ее ребенка. Могилу засыпали землей и слегка утрамбовали образовавшийся над нею холмик. После этого Риад Халаби обернулся к собравшимся и, прикрывая уродливый рот платком, предложил жителям городка бескровный способ разобраться с убийцей; его идея помогла направить всеобщий гнев в законное русло. Прямо с кладбища похоронная процессия отправилась в тот самый сад, где произошло убийство. Люди стали собирать манго, складывая фрукты в мешки, корзины, сумки и тачки; с этим урожаем они пошли к дому владельца участка; тот, увидев приближающуюся толпу, сначала хотел было распугать людей выстрелами в воздух, но в последний момент счел за лучшее спрятаться в зарослях тростника на топком берегу реки. Люди молча окружили дом, выломали двери, разбили окна и высыпали манго прямо в комнаты. Затем все повторилось вновь. Целый день жители городка собирали манго и относили в дом убийцы. К вечеру ни одного плода на ветках деревьев не осталось, а дом был забит свежими манго по самую крышу. Фруктовый сок пропитал стены и стекал сквозь щели в полу, как сладкая кровь. Под вечер, уже в сумерках, люди разошлись по домам, и лишь тогда промокший до костей убийца осмелился выбраться из своего убежища. Он прокрался к машине, завел ее и поспешно уехал; больше его в городке никогда не видели. В последующие дни солнце просто раскаляло набитый фруктами дом, превращая его в огромный котел, где манго не то варились, не то тушились, не то пеклись на медленном огне; стены и крыша здания потемнели — их словно бы покрасили изнутри охрой, пропитавшей все насквозь; под воздействием высокой температуры и вязкой влажности они размякли и стали на глазах разрушаться. В итоге через короткое время дом просто сгнил и развалился, а над руинами, да и над всем городком ветер еще долго разносил аромат мармелада.

С того самого дня Риада Халаби стали воспринимать здесь как своего; он словно родился в Аква-Санте, словно вырос в этих местах. Почувствовав, что местные жители отнеслись к нему доброжелательно, он решил осесть тут и, пользуясь предоставившейся возможностью, открыл свою лавочку. Его дом, как и большинство домов в поселке, представлял собой квадратное в плане строение, комнаты которого располагались по периметру довольно просторного внутреннего дворика. Здесь, в патио, росли пальмы, высокие раскидистые папоротники и несколько плодовых деревьев. Пышная растительность давала густую тень и прикрывала дворик от палящего солнца. Это пространство представляло собой сердце дома: именно тут, в патио, протекала большая часть домашней жизни; даже чтобы попасть из одной комнаты в другую, нужно было выйти в патио и пересечь его. В центре дворика Риад Халаби построил фонтанчик в арабском стиле — чашу, в которой по груде камней, умиротворяюще журча, стекала струйка воды. По всему периметру дворика он проложил что-то вроде узеньких оросительных каналов, составленных из вкопанных в землю половинок керамических труб. По этим желобкам постоянно текла кристально прозрачная вода, и журчание этого ручейка звучало в унисон с плеском воды в фонтане. Кроме того, в каждой комнате хозяин установил большие фаянсовые чаши, куда постоянно подбрасывал щепоть-другую лепестков разных цветов. Их аромат и исходившая от воды свежесть помогали легче переносить жару и создавали в доме особый микроклимат, отличавшийся в лучшую сторону от жаркой и засушливой погоды, стоявшей большую часть года в этих краях. В доме было много наружных дверей, и постепенно он стал разрастаться вширь — ни дать ни взять вилла богатого хозяина. На самом деле пристройки, стены которых возводились у каждого из входов, использовались как склады и хранилища товаров для магазина. Сам же магазин занимал три большие гостиные, расположенные за фасадной стеной дома, и лишь в заднем флигеле располагались жилые комнаты, кухня и ванная. Со временем магазин Риада Халаби стал самым процветающим во всей провинции; здесь можно было купить практически все: продукты, удобрения, дезинфицирующие средства, ткани, лекарства и многое другое; если же нужного товара не оказывалось в наличии, покупатель оставлял турку заказ, и тот привозил нужную вещь из столицы. Магазин гордо именовался «Жемчужиной Востока» в честь Зулемы, супруги хозяина.

Аква-Санта была тихим и небогатым городком, где дома по большей части строились из необожженного кирпича, дерева или же вовсе из тростника; городок стоял по обе стороны от шоссе, обороняясь от наступавшей отовсюду сельвы. Время от времени местные жители, вооруженные мачете, устраивали вылазки против превосходящих сил противника, и им не без труда удавалось сдерживать его основные войска на некотором удалении от домов и огородов. До этих глухих мест еще не докатилась волна иммиграции, не затрагивали здешнюю жизнь и политические события, происходившие в стране; о волнениях и беспорядках в столице здесь рассказывали как о чем-то далеком, словно случившемся на другой планете. Жизнь текла спокойно и размеренно, люди были радушные, приветливые и открытые, удовольствия простые и здоровые — в общем, все как во многих других поселках и деревнях, разбросанных по стране. Идиллическую картину нарушало лишь соседство с тюрьмой Санта-Мария: присутствие казармы и военного городка жандармерии, а также наличие в черте города публичного дома придавали этому медвежьему углу некие черты модернизма и даже космополитизма. Всю неделю жизнь текла по заведенному много лет назад распорядку, и лишь по субботам, когда происходила смена тюремного караула на острове, от этого распорядка не оставалось и следа: вернувшиеся с недельной вахты жандармы жаждали активного отдыха и развлечений. Местные жители, как могли, старались не замечать этого шумного соседства, делая вид, что принимают доносящиеся из казармы пьяные крики, хохот и шум драк за галдеж каких-нибудь обезьяньих ведьм, собравшихся на шабаш в чаще леса неподалеку от поселка. Впрочем, внешнее безразличие в отношении к солдатам и офицерам жандармерии не мешало жителям городка проявлять известную осторожность: по крайней мере по субботам они тщательно запирали двери на засовы и ни под каким предлогом не позволяли своим дочерям появляться на улице. Кроме того, по субботам в городок обычно приходили индейцы — просить традиционную милостыню. Им подавали кто что мог: банан, кусок хлеба, глоток крепкого спиртного. Приходили они по тропинке из глубины сельвы, неизменно одетые в лохмотья, с голыми детьми, с едва передвигающими ноги и словно усохшими стариками, с вечно беременными женщинами, но при этом всегда с задорными, даже чуть насмешливыми искорками в глазах. Эту странную, почти клоунскую процессию обязательно сопровождала целая свора маленьких, почти карликовых собак. Местный священник оставлял для индейцев несколько монет из причитавшейся его приходу церковной десятины, а Риад Халаби угощал каждого подходившего к его дому сигаретой или леденцом.

До появления турка весь местный бизнес сводился к ничтожным по объему сделкам — продаже овощей и фруктов водителям проезжавших по шоссе машин. С утра пораньше подростки устанавливали на обочинах дороги навесы и парусиновые палатки, чтобы защитить от солнца зелень, фрукты и сыр, выложенные на разнокалиберных ящиках; продукты нужно было постоянно обмахивать ветками, чтобы на них не садились вездесущие мухи. Если день выдавался удачным и кто-то из шоферов останавливался, чтобы купить продуктов для себя или на продажу в городе, то мальчишкам удавалось к вечеру заработать несколько монет для своих родителей. Лишь Риаду Халаби пришло в голову договориться с водителями грузовиков, которые доставляли оборудование и материалы на буровые установки и возвращались с нефтеразработок пустыми, за небольшое вознаграждение отвозить овощи с огородов Аква-Санты в столицу. Он же наладил связь с одним своим соотечественником, торговавшим на Центральном рынке, чтобы тот брал эти овощи и фрукты на продажу. Очень скоро жители городка, рискнувшие принять участие в этой невиданной по местным меркам коммерческой операции, почувствовали значительное улучшение материального положения своих семей; некоторое время спустя тот же Риад Халаби заметил, что в столице существует пусть небольшой, но устойчивый спрос на изделия народных промыслов, будь то деревянная кухонная утварь, сосуды из обожженной глины или же плетеные корзины и мебель. Тогда он уговорил своих соседей попробовать наладить производство этих вещей поточным методом; при поездках в столицу он предлагал продукцию своих земляков в магазинах для туристов и сумел договориться с владельцами некоторых из них; меньше чем через полгода данный бизнес стал основой благосостояния для многих семей в Аква-Санте. Никто из жителей городка ни разу не усомнился в благих намерениях турка, никому и в голову не приходило оспаривать назначаемые им цены. За довольно долгое время, которое он уже прожил в Аква-Санте, соседи не раз имели возможность убедиться в его абсолютной честности. Как-то само собой получилось, что его магазин стал центром коммерческой жизни всего городка. Через его руки проходили почти все торговые сделки как местных жителей, так и обитателей многих окрестных деревень. Со временем он сделал еще несколько пристроек к дому, расширил склады и погреб, добавил к жилым помещениям еще пару спален, обзавелся красивой и удобной кухонной утварью из стали и меди и в один прекрасный день, с удовлетворением осмотрев свои владения, решил, что располагает всем необходимым, чтобы сделать счастливой какую-либо женщину. Он отправил письмо матери, попросив подыскать ему в родных краях подходящую невесту.

Заочное предложение выйти замуж за человека, которого никогда не видела, приняла Зулема; выбирать ей особо не приходилось: ее жизнь почему-то сложилась так, что, несмотря на свою красоту и привлекательность, она, дожив до двадцати пяти, так и не вышла замуж; появление на пороге свахи от Риада Халаби стало для нее приятной неожиданностью. Ей, конечно, рассказали, что у человека, готового стать ее мужем, заячья губа, но она не слишком хорошо представляла, что это такое, а на фотографии, которую ей показали, между носом и верхней губой была видна лишь какая-то тень, походившая скорее на густые взъерошенные усы, чем на серьезное препятствие для вступления в брак. Мать девушки убедила ее, что внешность — далеко не самое главное, когда речь идет о создании семьи, особенно что касается мужчины. Кроме того, в любом случае лучше выйти замуж за кого угодно, чем остаться старой девой и превратиться в служанку в доме замужних сестер. И потом, рано или поздно мужа все равно полюбишь, говорила мать, главное — хотеть этого и, конечно, набраться терпения; закон Аллаха гласит, что если два человека спят в одной постели и производят на свет потомство, то в конечном итоге они придут, как минимум, к глубокому взаимному уважению. С другой стороны, Зулема полагала, что претендент на ее руку и сердце — богатый коммерсант, обосновавшийся где-то в Южной Америке; хотя она понятия не имела, где именно находится место, куда ей предстояло ехать, она была твердо уверена, что жизнь в любом далеком уголке, пусть и с самым экзотическим названием, будет приятнее, чем в ее родном квартале, кишевшем мухами и крысами.

Получив от матери письмо с положительным ответом, Риад Халаби попрощался с друзьями в Аква-Санте, запер магазин и дом и сел на пароход, отправлявшийся к берегам его родной страны, где он не был уже пятнадцать лет. В дороге он не раз спрашивал себя, узнают ли его родные, потому что годы, проведенные на чужбине, должны были, по его разумению, сильно изменить его как внешне, так и внутренне. Он действительно ощущал себя совсем другим — человеком, которого невзгоды и превратности жизни в далекой стране заново выковали и вырезали из имевшегося до отъезда человеческого материала; на самом же деле изменился он не так сильно: хотя он был уже не тем стройным юношей с глазами в пол-лица, который сошел когда-то по трапу на южноамериканскую землю, а мужчиной в расцвете сил, богатырского телосложения, с небольшим животиком и даже намеком на двойной подбородок, в глубине души он оставался таким же робким, неуверенным в себе и сентиментальным, как в юности.

Свадьбу Зулемы и Риада Халаби сыграли с соблюдением всех обрядов и риуталов; к счастью, у жениха хватило денег оплатить все эти развлечения, в которых принимали участие не только родственники, но и друзья обеих семей. В деревне надолго запомнили этот праздник, потому что из-за нищеты, в которой погрязло большинство ее обитателей, подобные события стали здесь большой редкостью. Праздник удался на славу. Пожалуй, единственным дурным предзнаменованием стало то, что в первый день торжеств задул пустынный ветер хамсин; его порывы несли с собой тучи песка, который проникал в дома, застревал в одежде, царапал кожу, и в день самой свадьбы на ресницах молодых можно было видеть застрявшие песчинки. Однако эта неприятность не могла ни отложить, ни тем более отменить праздник. В первый день свадебного ритуала в одном доме встретились подруги невесты и женщины, представляющие обе семьи новобрачных. Они внимательно осмотрели приданое невесты, осыпали ее лепестками цветов апельсинового дерева, набросали ей на плечи розовые ленты и в свое удовольствие поели лукума, так называемых рогов газели, миндаля и фисташек; все это сопровождалось аккомпанементом пронзительных звуков йюйю, слышных по всей улице и в кафе, где обсуждали предстоящую свадьбу мужчины. На следующий день женщины повели Зулему в общественную баню; процессию возглавлял старик с барабаном, удары в который должны были предупреждать встречных мужчин, чтобы те опускали глаза и не смотрели, как в окружении подруг и родственниц шествует невеста, одетая в семь легких, почти невесомых платьев. В бане с нее сняли всю одежду, и родственницы Риада Халаби внимательно осмотрели новобрачную: они должны были убедиться, что ее хорошо кормили и что на ее теле нет никаких подозрительных или позорных отметин; при этом мать невесты, как полагалось по традиции, разрыдалась во весь голос. Невесте омыли руки отваром хны, воском и серой свели с ее тела волоски, сделали массаж со сливками и заново заплели волосы, украсив их пластмассовыми жемчужинами; в это время подруги девушки пели, танцевали и отдавали должное сладостям, которые запивали чаем с мятой. Не забыт был и обычай, согласно которому невеста дарила каждой из незамужних подруг по золотой монете. На третий день настал черед церемонии нефтах. Бабушка новобрачной прикоснулась к ее лбу ключом, чтобы открыть душе невесты путь к честности, добропорядочности и любви; после этого мать Зулемы и отец Риада Халаби обули ее в смазанные медом тапочки, чтобы путь к браку был для нее сладким. На четвертый день Зулема, одетая в простую рубашку, принимала будущих свекра и свекровь в своем доме, причем потчевала их только собственноручно приготовленными блюдами; она смиренно опускала глаза и учтиво слушала, как те обсуждают ее кулинарные таланты и демонстративно громко заявляют, что мясо, мол, оказалось жестковато, а кускус недосолен. По словам родителей Риада, положение спасало только то, что сама невеста была хороша собой. На пятый день испытанию была подвергнута серьезность и благонамеренность невесты: в дом Зулемы привели трех уличных певцов, которые начали развлекать ее веселыми и не слишком пристойными песнями, она же под прикрытием легкой вуали должна была сохранять абсолютное спокойствие и не реагировать на двусмысленные намеки и неприличные шутки. Всякий раз, когда очередной рискованный пассаж не достигал цели рассмешить или сконфузить новобрачную, к ее ногам в награду бросали несколько монет. Тем временем в другой комнате свадьбу праздновали в чисто мужской компании, и там уже самому Риаду Халаби пришлось выдержать град шуток и неприличных намеков, которыми осыпали его все собравшиеся соседи. На шестой день состоялась светская церемония бракосочетания в мэрии, и лишь на седьмой день с начала праздника в дом молодых прибыл кади, засвидетельствовавший брак перед Аллахом. Приглашенные складывали подарки к ногам молодых супругов и во весь голос оповещали собравшихся о цене, которая была уплачена за это подношение. Затем родители Зулемы ушли вместе с дочерью в отдельную комнату, выпили так называемый последний бульон с курицей и отдали девушку мужу — с величайшей неохотой, как того и требовал обычай. Женщины из рода жениха отвели молодую жену в специально подготовленную для первой брачной ночи комнату и переодели из свадебного наряда в простую рубашку; потом женщины вышли из комнаты и присоединились к мужчинам, собравшимся на улице и ждавшим, когда на балконе вывесят простыню, испачканную кровью и удостоверяющую невинность новобрачной.

Наконец Риад Халаби остался наедине со своей женой. До этого дня они еще не видели друг друга вблизи, не имели возможности обменяться даже парой слов или улыбнуться друг другу. Обычай требовал, чтобы молодая жена дрожала от страха при виде мужа. На самом же деле чувство страха испытывал в тот день скорее он. Вплоть до этого мгновения он старался не приближаться к ней вплотную и не раскрывал рта в ее присутствии. Таким образом дефект его внешности был менее заметен. Теперь же он не знал, как отреагирует супруга, увидев вблизи его изуродованное от природы лицо. Он смущенно приблизился и протянул руку, чтобы прикоснуться к ней. Его покорил перламутровый оттенок ее кожи, пышность ее форм и красивые густые волосы. В тот же миг он увидел на ее лице гримасу омерзения и ужаса: эта реакция жены, рассмотревшей наконец его лицо, словно заморозила воздух в комнате, где им предстояло впервые сблизиться. Риад привычным движением руки вынул из кармана платок и поднес его к лицу; он так и держал одной рукой платок, а другой медленно раздевал супругу и нежно ласкал ее. К сожалению, ни его терпения, ни нежности не хватило, чтобы преодолеть чувство отторжения, которое испытала Зулема, как только увидела его вблизи. Первая встреча была трудной и печальной для обоих. Потом, пока его теща, лицо которой было вымазано синей глиной, чтобы отпугнуть злых духов, размахивала с балкона простыней, пока соседи палили в воздух из ружей, а женщины исступленно кричали под окнами, Риад Халаби забился в темный угол и долго сидел там, ощущая пережитое унижение как удар вонзившегося в живот клинка. Эта боль осталась с ним надолго; она звучала в нем как немой стон, а он не мог никому рассказать об этом до тех пор, пока не встретил первого в своей жизни человека, поцеловавшего его в губы. Его с детства воспитывали как настоящего мужчину, а мужчине не подобает проявлять слабость и открывать перед женщиной свои чувства и тайные желания. Статус супруга делал его повелителем ее судьбы, и позволить ей узнать его слабости он просто не имел права, ибо она могла воспользоваться ими, чтобы больно ранить его или подчинить своей воле.