Шрифт:
— Почему молчишь? — спросил он.
– Стихи сочиняю, — ответила Танька.
— Прочитай, — попросил Маза. Танька не стала ломаться:
– По песчаному карьеру бегают собаки И валяются на солнце рыжим брюхом вверх. В небеса ныряют птицы, и в седой папахе Доживает одуванчик свой короткий век. Мимо поля, мимо сада наш автобус дачный Прочь из города, из ада, где давным-давно Лето нежится на крышах, голуби кудахчут И идет в кинотеатрах скучное кино. А за городом, знакомым, точно «буки-веди»,По ночам, как будто вздохи, травы шелестят,Звезды прыгают с подножек поездов-созвездий,Одуванчик шлет куда-то боевой десант.Там, на воле, встретит ветер, зацелует платье,Солнце спустится с престола к светлому крыльцу.Со всего разбега кинусь к озеру в объятьяИ прижмусь к его родному, мокрому лицу.И того, к кому летела и кого любила,Я увижу в сизых буклях облачных седин:Рыжий клоун августейший, Августин мой милый,Конопатый император солнечных долин.— Вот так! — после паузы сказала Танька и, не прощаясь, свернула в ворота биостанции.
Маза и источник времени
Уже примерно час мы с Танькой идем по лесу на Источник Времени. Лес сосновый, чистый, светлый, наполненный изменчивым лунным дымом, словно опутанный паутиной. Мы шагаем по пояс в папоротнике по корням и шишкам. В небе несутся рваные, полупрозрачные, клочковатые облака. За ними то разгорается, то меркнет большая-большая луна. Она такая большая, что кажется, будто она приблизилась к Земле, и деревья, подчиняясь ее сияющему тяготению, потянулись к ней.
– Фляжку не посеял? — спрашивает Танька.
Я трогаю пузатую армейскую фляжку в брезентовом чехле, засунутую в карман штормовки, и говорю:
– Нет. А что, Тань, время жидкое, что ли?..
Танька не отвечает.
– Стой! — вдруг восклицает она, резко останавливается и тормозит меня: — Что там впереди видишь?..
Робея, я всматриваюсь в сумрак, но вижу только круглую и чистую, будто подстриженную, поляну, а посреди нее — шарообразный куст. Больше ничего нет, но мне становится тревожно. Я делаю шаг вперед, и Танька вцепляется в меня.
— Куда поперся, идиот!.. — шипит она. — Эта поляна — дикая, замотает — костей не собрать!.. Кто на нее выйдет — про все забывает, так и чешет без остановки, пока не сгинет в лесах, если на людей не наткнется!..
— А обойти ее?.. — шепотом спрашиваю я, и в горле сухо.
— Обойти... — ворчит Танька. — Она блуждающая, понимаешь?.. Может, она за нами охотиться начнет?.. Как вывернется под ноги — и все, финиш...
Мы до сих пор стоим у сосны.
— Ладно... — Танька машет рукой. — Авось...
Нам повезло, авось не подвел. Лишь один раз далеко в стороне мы увидели прогал в сосновых кронах. И снова мы шагаем по серебряным папоротникам.
Вот впереди сверкает река, и мы выходим на невысокий, но крутой обрывчик, заросший маленькими елочками. Река лежит перед нами антрацитово-черная, неподвижная, лакированная. Лунный диск плавает на ее поверхности. Смутное небо сводом перекрывает вышину. Мне дико и неуютно.
Танька выводит меня к тому месту, где раньше стоял Багарякский мост. Мост сгорел много лет назад, но из воды еще скалятся черные, изуродованные сваи.
— Нам на тот берег, — говорит Танька.
— Полетим? — с готовностью спрашиваю я.
— По мосту пойдем, — отрезает она.
– А ведь моста-то и не хватает...
— Дурак! — злится она. — Смотри!
И в воде я вижу отражение моста — подгнившие бревна, разъехавшиеся доски настила...
— Смотри на отражение и иди,— поясняет Танька.
Мы робко, шатко, глядя под ноги, всходим на мост и продвигаемся над рекой.
Выйдя на берег, по обветшалой дороге сквозь чахлый ельник поднимаемся в гору. Скелеты деревьев то и дело пересекают наш путь. Чаща вокруг тесная, непролазная, спутанная, страшная. Местами она пробита белыми, с поволокой, валунами, которых встречается все больше и больше, и они мерцают и искрятся изломами.
– Дорога поднимается, близко Камень Старик, — говорит запыхавшаяся Танька.— От греха давай-ка в леc...
Она бросается в дебри неожиданно быстро, и я метаюсь вслед за ней, ощутив удар ужаса по нервам.
Мы сидим в яме, укрытой черными елками, и глядим на светящуюся, бледную дорогу. Дорога остается пустынной и чуть туманной.
— Ладно, вылезаем, — говорит Танька минут через пятнадцать. — Что-то их нет... Может, вымерли все, популяция-то маленькая... Дело в том, Маза, что по дороге вдоль Камня Старика бродит стая волков... Их ни много ни мало, а ровно девять... С ними не справиться, от них не убежать... Надо не бояться и спрятаться в лесу...
Дорога ведет нас дальше, виляет и наконец выводит на перевал, над которым вздымается блистающая отвесная скальная стена. Она клином сходится в вышине. Мы видим неровные изломы закраин и багровую растительность на гребне.
— Это и есть Камень Старик, — говорит мне Танька и у его подножия сворачивает с дороги в валунные россыпи. — Раньше он назывался «Три креста» и считался чудотворным. Эти кресты были начертаны в память о трех похороненных здесь колдунах. Но потом Багаряк опустел, и о камне все забыли. Когда в Лучегорске построили мебельную фабрику, то прокладывали дорогу на лесоповал и часть камня взорвали. С тех пор он и осерчал на людей. Лесовозы с мертвыми шоферами приезжали, волки появились... А сам он после взрыва, почему его так и называют, стал походить на старика... Вот оглянись.