Путята длиннобородый рядом со Святославом бьется. Стащил половца с брюхатой рыжей кобыленки, взвалился на нее и крушит в обе стороны тяжелым двуручным мечом.

Святославу сеча разум захлестнула.

Словно ореховая скорлупа, лопаются чужие шеломы от крепких ударов.

Онемела рука. Перекинул меч в другую, не дает к себе подступиться. А половцы наседают, для них князь — завидный пленник.

Бросился сзади кривоногий степняк. Перекинул его Святослав через себя. Глядь, уж дюжина половцев к нему пробилась. Один осел, в плече надрубленный, второй скорчился, на острие меча напоровшись, разинул рот, будто от удивления, и рухнул.

Сверкнула над головой кривая сабля, звякнула по щиту. Рванулся Святослав, двинул кулаком в скуластую морду. Опрокинулся половец, и щитом его сверху Путята прихлопнул…

Жажда нестерпимо томит.

Давно посбрасывали воины тяжелые кольчуги, лоснятся на солнце их голые спины.

Медленней становятся удары, тают силы. Нет больше мочи сдерживать напор…

Хан Кончак последние сотни в битву бросил — страшных своих батыров.

Не ломятся русские, не сдаются.

— Вот как стоять надо, вот как! — кричит Кончак на ханов.

Кончак — старый воин, вся жизнь в седле. Не счесть, который раз бьется он с русскими. Давно известны ему храбрость их и отвага. Втайне мечтает хан помириться с Игорем, снова вместе полки на Киев обратить. Но кто еще знает, на чью сторону обернется победа. Половина войска уже полегла. И какого войска…

Ханские батыры ударили сбоку на брошенный Ольстином черниговский полк ковуев — понял Кончак, что здесь самое слабое место. Дрогнули ковуи.

Увидел Игорь с холма — гонят их половцы. В топь, в болото. Помчался перенять бегущих, да поздно.

Повернул обратно — прямо на него летят половецкие конники. Захлестнуло руки арканом, рванулся князь, выхватило его из седла и грохнуло оземь. Навалились два половца, опутали ремнями. Силится он разорвать путы — и не может.

Подъехал сам Кончак. Сказал, будто прощенья прося:

— Не серчай, сват. Не я тебя звал, сам пришел.

Очнулся Святослав в скрипучей повозке от боли и ломоты. Над головой дырявый полог из шкур звериных, впереди широкая спина половчанина. Мотает телегу по кочкам и рытвинам, трясет болящее тело. Онемели перекрученные ремнем руки.

Стиснул зубы князь, чтобы стон удержать, да разве в слабости такой с собой совладаешь?

Откинулся полог, глянуло на Святослава плоское скуластое лицо с реденькой, словно выщипанной, бороденкой. Оскалилось торжествующе и злобно редкими желтыми зубами. То ханишка завистливый Елдечук радуется дорогой добыче. Не отрекутся русские от своего князя, не поскупятся на выкуп.

Увозят Святослава к далеким ханским кочевьям. В полон, в неволю.

Вспомнилась битва. Славно рубились воины, славно. С честью головы сложили, не изведали сраму. И никто не узнает об этом. На тризне не помянет.

В мешок заманил их Кончак — седой волк. Выжидал, пока глубже в степь уйдут полки.

«Жил-был дурень, жил-был дурень»… Путята так пел. Эх, гусляр. Вот сложил бы ты песню про эту битву. Чтоб равной Волновым напевам была. А Боян узорно сказы свои сплетал. Наверное, с пиром кровавым сравнил бы сечу.

«Брежу, — думалось князю. — Нет, не брежу».

Тряхнуло повозку — боль прошла искрой по телу. Глядит Святослав на широкую спину половца. Перегрыз бы путы, навалился бы на эти плечи…

Надсадно стонет повозка. Слышны крики подгулявших половцев.

Пить хочется. Страсть, как хочется пить! Хоть бы глоточек один.

Забылся князь. То леса родные привидятся, в яркую зелень по весне одетые, то полумрак покоев княжеских, то Путята-гусляр на своей рыжей кобыленке. И доносится издали тихий девичий голос:

И будто половчанка ту песню поет. Нет, другая. Снова пришла она, невеста. «Ты будешь искать меня — и не найдешь, будешь ждать — и не дождешься. А я буду всегда с тобой…» Не укроешься от нее, как от совести своей, не спрячешься… Нет ничего дороже чести. Разметали ее князья по степи, утопили в быстрой Орели. Станут звать теперь Орель рекой горести — Каялой.